Люди, долгое время пристально наблюдавшие за остановившимся калькадом из своих прикрытых рванью нор, стали осторожно приближаться. Впереди шли воины, отличавшиеся от прочих лишь стисами, а то и просто дубинками, ни о каких кассах, конечно, не могло идти и речи.

– Дети. – Крэйн быстро осмотрел приближающееся воинство. – Если кто-то из них рискнет выйти против меня, я не дам ему и вздохнуть.

Тильт смотрел куда-то в сторону, постукивая пальцами по висящей на поясе фляге.

– Тебе придется, – сказал он. – Иначе тебе не видать и гроша.

Крэйн повернулся к нему.

– Что это значит?

– Это значит, мой любезный урод, что выиграть я разрешаю не больше, чем один из трех поединков. Один из трех – это самое большее, даже для города. А здесь крошечный поселок.

– Вы хотите, чтобы я поддавался?

– Я хочу чтобы люди, заплатившие деньги, остались довольны. Мы оба понимаем, что если ты будешь драться в полную силу – им не справиться, даже если они навалятся на тебя скопом. Люди – это самые жестокие и в то же время жалкие звери, Крэйн. Они не любят боль и унижение, но готовы изрядно заплатить, чтобы их испытал другой. Зрители не станут платить за то, что ты переломаешь им руки и ноги. Они платят только за чужую кровь.

Знаешь, иногда интересно подмечать общечеловеческие слабости на примере таких вот незаметных городков. Внешне все иначе, а внутри – точный слепок со всего человечества, верно?..

– Я не буду подставляться под удары черни. – Крэйн даже сам удивился, до того спокойно и тихо звучал его голос. – Я не воин, но я и не мишень для отработки ударов. Если хоть одна тварь прикоснется ко мне дубинкой, я переломаю ей каждую кость по два раза, а остатки примотаю к полозьям.

Тильт посмотрел на него, и Крэйну показалось, что ледяной взгляд пробил его мозг и уперся в затылок. Ему нечего было противопоставить этой все сметающей силе и уверенности. А в молчании Хеннара Тильта, даже в его позе, сквозила именно сила. Не черная рваная волна, которая пенится внутри человека, привыкшего брать чужие жизни, а почти полная ее противоположность – ровная, гудящая от напряжения, похожая на заливающий землю пронзительный белый свет.

– Если тебя ударят – ты примешь удар. Если тебя ударят сильно – ты упадешь. Вот и все. Калькад – это не то место, где стоит щеголять принципами. Если зрители платят деньги за то, чтоб разукрасить твое лицо в красный цвет, это их право. Парень, если бы я хотел насладиться превосходным поединком на эскертах, я бы пригласил дружинника из тор-склета, а не стал бы создавать калькад. Чтоб перебить этот сброд, хватило бы и Садуфа. Но я взял тебя. Ты понимаешь зачем?

– Потому, что я урод? Потому, что избивать меня им будет приятнее? – Крэйн хрипло засмеялся, чувствуя, как тягучая струя ненависти и отчаяния выносит из тела последние теплые крохи силы.

Ему действительно стало смешно, хотя вряд ли он смог бы сказать, что вызвало смех.

– Ты не глуп, – спокойно кивнул Тильт, всматриваясь в подходящих к нальтам. – Именно поэтому. Люди любят, когда кто-то еще уродливее, чем они. Им нравится чувствовать себя не самыми последними тварями под светом Эно. И тем охотнее они вымещают злобу на тех, кто оказался ниже них хотя бы на ступень. Закон калькада и закон всего человечества.

– Значит, стоять под ударами…

– Стоять ни к чему. Работай. Дерись. Но – до предела. После него, когда видишь, что зрители начинают уставать – заканчивай. Принимай удары, когда приложатся крепко, падай.