– Значит, ты… С самого начала ты… – Он глубоко вздохнул, но сил от этого не прибавилось. – Зачем?

– Чтобы сделать из тебя того, кем ты есть сейчас. – Жрец сделал шаг навстречу, пухлое лицо приблизилось. Сейчас в нем не было ничего смешного. – Подготовить тебя. Эскерт делается не один Эно, ты знаешь это. Ты – самый большой эскерт, сделанный когда-либо руками человека.

Ненависть – твоя кровь, твоя жизнь. Ты познал мир и возненавидел его, как возненавидели бы Ушедшие, окажись они здесь. Не веря в Ушедших, ты стал их мессией, посланником, их оружием, призванным уничтожить то, что уже нельзя вылечить. Не случайно ты столько времени смотрел на грязь и смерть, терпел голод, страх и унижение. Это наполняло тебя силой. И теперь ты готов сыграть свою роль. Заставить этот мир исчезнуть.

Последний из рода Кардон считал, что твоя божественная сущность облагородит этот мир, сделает его лучше. Он ошибался. Ты – воплощение ненависти, ты можешь только стереть. Возможно, когда-нибудь, Ушедшие или те, кто будет на их месте, решат сделать все заново и за богом-разрушителем с небес спустится бог-созидатель. Но это уже не твоя забота, единственное, что надо сделать тебе…

– Я никогда не сделаю этого, даже если ты меня заставишь, – сказал Крэйн и с накатившим неожиданно изнутри ужасом понял, что лжет.

Весь мир.

Алдион, Трис, Себер.

Да, грязь, порождение алчности, злобы, похоти, ненависти. Люди – отвратительные твари, хуже карков. Если в его силах уничтожить все это, для чего он лжет? Только лишь из-за того, что не хочет идти на поводу у жреца?

Он чувствовал, как что-то, зародившееся внутри него давным-давно, начинает расширяться. Что-то настолько большое и необъятное, что его невозможно почувствовать. Но грозное, дрожащее как густой воздух перед грозой, напряженное. Казалось, подними руку – и оно ударит сквозь пальцы, открой широко глаза – прорвется из глаз. Когда-то нечто похожее он чувствовал в забытьи после нескольких кружек отвара тайлеба, но тогда все было не так. Сейчас это было по-настоящему. Внутри него. И оно рвалось наружу. Достаточно отпустить его, раскрыть ладонь – оно выпорхнет. И тогда… Что – тогда?..

Как это будет выглядеть – мир вокруг начнет тускнеть, растворяться в вечной пустоте, где нет ни времени, ни запахов? Или исчезнет вспышкой всепоглощающей белой ярости, которая бурлит в его жилах вместо крови?

Крэйн попытался представить, как исчезают, сметаемые невидимой волной склеты и покосившиеся шалхи черни, обращаются в вечное ничто колодцы, заборы и валы, валятся, рассыпаясь бревнами, тор-склеты. И исчезают лица. Тысячи лиц становятся одинаковыми за мгновение до полной смерти, становятся неотличимыми и тоже исчезают. Навсегда. Исчезают дружинники шэдов, непобедимые, закованные в хитиновую броню, исчезают сами шэды, растворяется чернь – всегда голодная злая чернь, исчезает все. И под конец – он сам. Уродливая маска вместо лица, старое, изрезанное шрамами и высушенное песком тело… Пропадает. Рассыпается бездумным прахом. И вечная тишина.

Чернота.

Навсегда.

Жрец внимательно смотрел на него, казалось, забыв про кейр в руке.

Взгляд его показался Крэйну усталым и каким-то тусклым, словно у давно постаревшего человека. Как у человека, который всю свою жизнь призывал конец мира. И теперь заглянул в глаза бездонной пропасти.

– Время пришло, Крэйн. Путь закончен. Ты всю жизнь мечтал об оружии и теперь сам стал оружием. Руби. Выжги гниль, испепели уродство. Возможно, когда-нибудь Ушедшие на пустом месте создадут нас заново. И у нас будет еще один шанс. А сейчас – руби!

Голос его едва не звенел от напряжения, как эскерт, встретивший на своем пути другое лезвие. Крэйн с удивлением заметил, что сам почти спокоен.