Автор письма, доктор технических наук Д., разрешил мне опубликовать его с условием, что не будет названа его фамилия, потому что он чувствует себя «дилетантом в данной области». Он также извинился за «известную сухость изложения», объяснив ее склонностью к «формальной логике и излишне систематическому мышлению».

Вот его рассуждения, имеющие, кажется мне, касательство и к «гипотетической иллюстрации» того читателя из Орла, о котором я рассказал вначале, и к отношениям пожилых людей, воскрешающих стародавний «культ дамы», и к «роману в письмах» между рядовым морской авиации и студенткой университета…

«Вы пишете в вашей книге, ссылаясь на одного старого философа, о том, что опыт любви — „самый потрясающий опыт человека“. Что же нового, исключительного внес в этот „потрясающий опыт“ наш двадцатый век? Ввиду непомерности темы буду умышленно лапидарен, формулировочно сух:

а) если девятнадцатый век — о чем пишете и вы — был (в России особенно) веком первой любви, то двадцатый век стал веком последней любви (я сейчас не объясняю, а лишь формулирую);

б) если в минувшие столетия о „самом потрясающем опыте человека“ было рассказано в основном (в литературе, живописи, музыке, письмах) мужчиной, то в нашем веке самое, может быть, интересное в этом опыте раскрыто для будущих поколений женщиной;

в) если… нет, „если“ на сей раз не поможет мне в лапидарно сухой формулировке, потому что то новое, что я хочу сейчас назвать, раньше существовало, но под иными бесчисленно разнообразными наименованиями; это называли: учтивостью, поклонением, нежностью, страстью, умилением, пониманием, верностью, всепрощением и благоговением, в зависимости от духа времени, нравов и уклада жизни. Мы называем это — поверх всех „частных определений“ — человечностью и, несмотря на то, что было это и раньше, можем говорить о человечности как о новой боли и новой радости человеческого сердца. Ведь о кристалле можно говорить как о новом чуде, несмотря на то что все, из чего он родился, существовало и раньше.

Кристаллизация человечнейшего, что с начала времен жило в отношениях мужчины и женщины под разными именами (Данте, называя Беатриче учтивейшей, подразумевал человечнейшая), кристаллизация всего этого в двадцатом столетии завершилась рождением отношений, которых минувшие века не ведали.

На этом третьем положении я сейчас и остановлюсь, с вашего разрешения, чтобы потом вернуться к первым двум (о последней любви и роли женщины).

Отличительная черта „великих пар“ минувших веков в том, что они никогда не соединялись. Это — при всей подлинности чувства — была любовь, в которой ощутимо жил „пафос расстояния“ (Данте и Беатриче, Петрарка и Лаура) или (чаще в литературе, чем в жизни) любовь, обрывающаяся трагически накануне торжества любящих над роком и обстоятельствами (герои античных трагедий, Гамлет и Офелия и, само собой разумеется, Ромео и Джульетта).

Данная особенность „великой любви“ и заставляла задуматься: что было бы, если…

Посвящал бы Петрарка по-прежнему Лауре сонеты, если бы она стала его женой, долго бы любил Гамлет Офелию после того, как их судьбы соединились?! И как относился бы Данте к Беатриче не в раю, где она ожидала его в ослепительном сиянии, а в обычной семейной жизни? И сумели бы Ромео и Джульетта в легкомысленной Вероне времен раннего Ренессанса сохранить постоянство чувства?

Уже в самих этих вопросах, которые задавали люди отнюдь не пошлые и не циничные, а порою даже и великие (вопрос о Петрарке и Лауре — Байрон), скрывалось большое сомнение. Мифологическое разделение любви на „небесную“ и „земную“ было во все века не отвлеченной аллегорией, а некоей извечной данностью, более чем благоприятной для литературы и искусства, но не украшающей и не услаждающей повседневную земную жизнь.