— Сам признался, что он нацист?

За все десять лет службы подобное я слышу впервые. Моя работа заключается в том, чтобы сдернуть маску с преступников, которым кажется, что после семидесяти лет убийство сойдет им с рук. Никогда еще я не имел дела с подозреваемым, который сам признался в содеянном еще до того, как был загнан в угол неопровержимыми доказательствами и у него не оставалось иного выхода, кроме как все рассказать.

— Мы… приятельствуем, — поясняет Сейдж Зингер. — Он хочет, чтобы я помогла ему умереть.

— Как Джек Кеворкян? Популяризатор эвтаназии? Он смертельно болен?

— Нет, напротив, вполне здоров для мужчины своего возраста. Он считает, что в его просьбе есть некая справедливость, потому что я из еврейской семьи.

— Правда?

— А это имеет значение?

Нет, не имеет. Сам я еврей, но половина нашего отдела не евреи.

— Он упоминал, где служил?

— Говорил какое-то немецкое слово… Тотен… Отен что-то…

— Totenkopfverbände?

— Точно!

В переводе это означает «отряд “Мертвая голова”». Это не отдельное формирование, а скорее подразделения СС, которые охраняли концентрационные лагеря Третьего рейха.

В 1981 году мой отдел выиграл подобное дело, «Федоренко против США». Верховный суд постановил — по моему скромному мнению, очень мудро! — что любой, кто охранял нацистские концлагеря, обязательно принимал участие в зверствах и преступлениях нацистов. Лагеря представляли собой цепочки определенных функций, и, чтобы все работало, каждый в цепочке должен был выполнять свои должностные обязанности. Если один не выполнит — машина уничтожения застопорится. Поэтому совершенно не имеет значения, что делал и чего не делал один конкретный «винтик» — нажимал на спусковой крючок или запускал «Циклон Б» в газовую камеру, — уже одного доказательства того, что человек был членом отряда «Мертвая голова», было достаточно, чтобы возбудить против него дело.

Конечно, пока до этого еще очень-очень далеко.

— Как его зовут? — опять спрашиваю я.

— Джозеф Вебер.

Я прошу произнести фамилию и имя по буквам, записываю их в блокнот, дважды подчеркиваю.

— Он еще что-нибудь говорил?

— Показал свою фотографию. Он был в форме.

— Как она выглядела?

— Форма офицера СС.

— А откуда вы знаете, как она выглядит?

— Ну… форма похожа на ту, что показывают в фильмах, — признается она.

Существует два объяснения. Я Сейдж Зингер не знаю — возможно, она недавно сбежала из психбольницы и сейчас выдумывает историю от начала до конца. И с Джозефом Вебером я тоже незнаком — возможно, это он сбежал из психбольницы и теперь пытается привлечь к себе внимание. К тому же за все десять лет еще ни разу такой, с бухты-барахты, звонок от обычных граждан о нацисте, живущем у них на заднем дворе, не подтверждался. Чаще всего нам приходится расследовать жалобы адвокатов, представляющих в бракоразводном процессе интересы жен, которые надеются доказать, что их мужья (подходящие по возрасту выходцы из Европы) являются еще и военными преступниками. Представьте себе исход дела, если удастся убедить судью, как жестоко ответчик обращался с вашей клиенткой! И всегда подобные утверждения оказываются полнейшей ерундой.

— У вас есть эта фотография? — интересуюсь я.

— Нет, — признается она. — Снимок остался у него.

Разумеется.

Я потираю лоб.

— Должен спросить… У него есть немецкая овчарка?

— У него такса, — отвечает она.

— Такса была бы у меня на втором месте, — бормочу я.