– Почему они сами не откроют ее?

– Они не могут,- ответил я.- Я сломал ключ, он застрял в замке.

В эту минуту раздался звонок.

Сразу после звонка возникла пауза. Потом настала тишина. Она была почти абсолютной.

Тишины не должно было быть, должны были звучать голоса и шум шагов в коридоре, но мы ничего не слышали – школа будто вымерла. Я видел по лицам Катарины и Августа, что они ничего не понимают.

– Дело в учителях,- объяснил я,- они в замешательстве, звонок прозвенел на десять минут позже. Они не понимают: это звонок с урока или на урок, к тому же ни у кого не было перемены, сейчас они не знают, что делать. Пройдет минута, и все выйдут в коридоры.

– Тут еще и другое,- сказал Август.

Он встал, мой свитер доходил ему до коленок.

– Они боятся выпускать всех во двор. Они знают, какая неразбериха бывает во дворе. На уроках ты как мертвый. Но во дворе все кипит, вы разве не замечали, что дежурный учитель всегда держится в сторонке? Вообще, они могут управлять всем только при помощи звонка. Он как нож, единственное, что может резать. Без него им снова не загнать всех наверх. Сейчас они не знают, работает он или нет. Они боятся отправлять всех во двор.

Он нетвердо стоял на ногах, особенно в сапогах Катарины. Но я уже и раньше замечал: если он начинал что-нибудь, все равно что, он никогда не останавливался, пока не налетал на какое-нибудь препятствие.

– Вот сейчас они сидят у кафедры и делают вид, что ничего не произошло. Но всем понятно, что что-то не так, давление в классе нарастает и нарастает. И тут появляется одна мысль: учитель-то только один, а нас самих двадцать, никому не устоять против двадцати, даже в младших классах, если они всерьез на что-нибудь решатся. Можно посмотреть по сторонам, фантазия придет тебе на помощь, у каждого есть точилка для карандаша, ведь они у всех должны быть, и ты вытаскиваешь лезвие, оно маленькое, но похоже на бритвенное, встаешь и идешь к кафедре, и все – конец, через минуту он будет лежать на полу, а ты становишься свободным…

– Да,- сказала Катарина,- с ремнями на руках и ногах, двумя капельницами и резиновым шлангом в носу.

Он побывал где-то очень далеко, но мгновенно спустился на землю и в один миг подскочил к ней.

– Что там было с твоим отцом и твоей матерью, сестренка? – спросил он.

Я успел встать между ними, он смотрел прямо на меня, он, который так редко смотрел на кого-нибудь.

Внутри него победил другой человек – возникла опасность.

И все-таки я не мог ударить, я не мог ударить ребенка, что бы ни случилось.

Я протянул ему левую руку, ту, где пальцы были скреплены пластырем, я не пытался защищаться.

– Ну, сломай их теперь в другом месте,- сказал я.

Он остановился и замкнулся в себе, он не смотрел на руку.

– Это не я сделал,- сказал он.- Чего мы ждем, что теперь будет?

В это мгновение в громкоговорителе снова послышался голос Биля.

– Сейчас 13.00,-произнес он.- Все классы незамедлительно спускаются во двор. До 13.20 объявляется перемена.

Катарина вслушивалась, всем телом устремившись к звуку.

– Он боится,- заметила она.

Она заговорила у самого громкоговорителя, я закрыл ей рот рукой.

Голос послышался снова, так отчетливо, как будто Биль стоял рядом с нами.

– Прошу всех учителей, кроме дежурного по двору, немедленно подняться в учительскую.

Катарина убрала мою руку.

– Ты кое-что говорил,- сказала она.- «Время – это то, что необходимо крепко держать». Они боятся пауз.

Мы по-прежнему стояли рядом с громкоговорителем, лучше бы нам было помолчать.

– Он не боится,- возразил я.- Он сам говорил о значащих паузах.