У меня появилась привычка разбрасывать на виду чеки. Покрытые иероглифами ленты можно обнаружить на письменном столе и кровати, на книжных полках и обеденном столе. Думаю, он заметил одну из них, потому что в прошлую субботу несколько потрясенным тоном спросил, не могу ли я одолжить ему пятнадцать фунтов; я, рисуясь, небрежно протянул ему деньги, причем у него был такой вид, будто они сами собой материализовались в его руке. И естественно, я часто выбираюсь теперь куда-нибудь с Урсулой, пыжась при этом как можно больше, и, как и чеки, разбрасываю по комнате ресторанные счета и билеты дорогих кинотеатров. Мне нравится выходить с Урсулой — таким образом я дурачу мир, делая вид, что у меня есть подружка. Я дурачу мир. Дурачу себя. Дурачу ее.

Теперь слушайте.

Вчера со мной начало происходить нечто удивительное и зловещее. Внезапно (я вернулся домой в половине седьмого. Мы с Урсулой проводили один из тихих вечеров вместе: я пил, читал и расхаживал обнаженный по комнате, она, сидя у себя, вязала, что-то потихоньку бормотала и сходила с ума, но дверь между нами оставалась постоянно открытой) я понял, что должен делать. К без четверти десять Урсула приняла ванну и умиротворенно сидела в своей постели. Примерно час спустя Грегори тенью прошествовал в ванную, задержался для одной из редких бесед с сестрой на обратном пути, прежде чем так же тенью прошествовать к себе наверх. Вскоре после я тоже заглянул в ванную, чтобы тихо пустить струйку и совершить омовения. На обратном пути я остановился возле кровати Урсулы, чтобы запечатлеть у нее на лбу целомудренный поцелуй на ночь.

— Зайди ко мне, — сказал я.

— М-м-м?

— Говорю, зайди ко мне. Зайди.

Я выключил стоявшую у постели лампу и со звоном в ушах лег обнаженный, боясь поверить себе, разноцветная тьма тяжело опустилась на глаза, сердце билось громко, на всю комнату, ноздри принюхивались к благоуханной пустоте, барабанные перепонки старались уловить шорох одеяла и скрип пружин. Но прежде чем хотя бы единый звук успел нарушить громоподобную тишину, она была уже рядом — теплое, пушистое прикосновение кожи и легкого хлопка. Боже. Я не пошевельнулся, но она, обвив меня руками, заключила меня в доверчивые, детские, совершенно несексуальные объятия, и какое-то время мы лежали как спящие, едва осмеливаясь дышать, ее подбородок уткнулся мне в подмышку, прижавшиеся к бедру коленные чашечки казались странно холодными. (Свершилось, подумал я, или возможно и нечто большее?) Я сделал почти неуловимое движение, чтобы поцеловать ее, повернувшись на бок дюймов на десять, не больше, и почувствовал, как она тут же напряглась, — то же самое произошло, когда я вытянул руку и по-братски положил на ее предплечье. Глубоко внутри тут же шевельнулась липкая неуверенность — как секундная паника возвращения в реальность после страшного сна или как банальное, несимпатичное воспоминание, заставляющее нас каждый день говорить «привет», — но затем раздался неслышный щелчок, напомнивший мне о моем маленьком секрете, и внезапно я снова понял, что должен делать. Пришло время поделиться секретом.

— Сделай это, — сказал я.

— М-м-м?

— Я сказал, сделай это.

— О.

Ее тонкая рука тут же легла мне на грудь. И резко двинулась вниз.