— Сделай это, — сказал я.

— М-м-м?

— Я сказал, сделай это.

— О.

Ее тонкая рука тут же легла мне на грудь. И резко двинулась вниз. Невольно посапывая, Урсула оперлась головой о согнутую в локте руку и еще чуть-чуть соскользнула вниз по кровати, чтобы ухватиться поудобней. Я услышал ее услужливый зевок и, разлепив дрожащие веки, увидел угловатое, склоненное вниз лицо и губы, не выражавшие ничего, кроме сосредоточенности.

Она любит меня. Сначала я уже было ожидал школьничьего «тс, тс» от своей деловитой сопостельницы, но после нескольких терпеливых ласк обнаружил, что вполне могу доверить себя этим маленьким пальчикам. Хотя движения ее были чисто механическими (особенно быстрые переборы ее коготков), за ними отнюдь не угадывалось неприязни — скорее ласковая добросовестность. Я забылся, пока не почувствовал, что мускулы мои напряглись, и Урсула, придвинувшись ближе, заработала рукой еще активнее. Сконфуженный, я сделал вид, что хочу убрать ее руку (не надо, не надо), но ее пальцы были решительными и небрезгливыми, и я излился с покаянно жизнерадостным «уф-ф-ф!».

— Вот, — твердо, как медсестра, произнесла Урсула и шепнула: — Наверное, мне теперь лучше вернуться к себе.

Я неловко перевернулся, чтобы поцеловать ее, но нигде не мог найти ее губ.

— Никаких поцелуев. Никогда не целуй меня в губы.

— О любимая, любимая.

— Теперь ты меня никогда не оставишь, верно? — заявила она.

— Нет, никогда, никогда.

— И ничего не скажешь Грегори, верно?

— Нет, не скажу, не скажу.

— Спокойной ночи, Рыжик. Оп-ля. Мне ведь, кажется, нельзя тебя так называть?

— Можно, можно.

С днем рожденья, Терри. Так немного надо, чтобы ты почувствовал себя лучше.

В то утро я подал Урсуле чай в постель («С днем рожденья, Терри»), поцеловал ее в гладкий лоб и вручил записку, в которой говорилось, что я люблю ее и всегда буду защищать (инцест такая штука — никакое хладнокровие не поможет. Они не могут убежать. Они не могут скрыться. Они просто не могут скрыться), и, чувствуя себя разнюнившимся школьником, пошел к метро. Минуты две я простоял, задрав голову, следя за тянущим вслед за собой дымчатую полосу реактивным самолетом — поблескивающим крестиком в синей бездне над тонкими, похожими на рассыпанную соль облаками. Даже грохот и тряска подземки звучали для меня по-новому: в них была цель (есть причины, по которым люди ездят на работу). Едва придя в контору, я позвонил ей, мне неистово хотелось получить подтверждение, что моя жизнь изменилась. Как ты? Все в порядке? Я хорошо, хорошо. А ты как? Ты уверена, что все в порядке? Этого оказалось мало: через десять минут я позвонил снова. Ты прочла мою записку? Все, что я написал, правда. Правда. Больше никогда ни о чем не беспокойся. То же повторилось и днем: я просто не мог удержаться. Это опять я. Прости. Можно, я куплю тебе на вечер чего-нибудь вкусненького? Я люблю тебя. Почему? Потому что всегда любил. Не спрашивай почему. Я тебя люблю.

Почему? Потому что она снова дала мне почувствовать мой петушок — вот почему. Я так радикально, так бесцеремонно изменился, что мне хотелось встретить полоумного Уорка, да кого угодно, чтобы подойти и сказать: «Эй, что с вами случилось? Кто-то снова дал вам почувствовать ваш петушок?» Да, наверняка. Готов признать, что в определенном смысле это далеко от идеала. К примеру, Урсула до некоторой степени приходится мне сестрой, и кажется, она часто не понимает хорошенько того, что происходит на самом деле. Это привносит элемент случайности — я чувствую себя ловкачом эпохи Иакова I, который прокрадывается в темную спальню в обличье отсутствующего мужа, или матросом-счастливчиком, который оказался первым в очереди на групповуху: знай они то, что знаю (чувствую) я, они бы так не предвкушали.