Данте очень осторожно стянул сапожок со второй ноги. Она оказалась в еще худшем состоянии, чем первая. Как же Ханне удавалось не хромать? Почему она ни разу не пожаловалась?

Разумеется, из упрямства. Если бы Ханну Грейстон скармливали львам на арене в Древнем Риме, она скорее стала бы упрекать львов в том, что они неподобающим образом ведут себя за трапезой, чем доставила бы им удовольствие своими криками.

Управляющий знал множество мазей и снадобий, но Ханна Грейстон не попросила даже бинтов. Гордость не позволила.

Она предпочитала страдать молча, храня собственное достоинство. Данте это хорошо понимал, потому что сам был таким.

Что же побудило эту женщину прийти в Рейвенскар и молить о помощи? Она сделала это ради мальчика.

«Пожалуйста... Умоляю...»

Эти слова до сих пор звучали у Данте в ушах.

Подумав, что спать в одежде ей будет неудобно, Данте ловкими движениями расстегнул застежки на ее спине, прямой, точно шомпол, раздвигая ткань, чтобы обнажить легкие выпуклости позвоночника, которые проступали между лопатками. Он остановился, когда показался корсаж, мягкий и свободный, наброшенный на одно плечо и сползавший с груди.

Глядя на спящую Ханну, Остен пытался представить себе, как бы она выглядела, если полностью освободить ее от одежды.

Однако тут же отбросил эту мысль и с нежностью, не присущей ему, накрыл Ханну одеялом. Мальчик захныкал во сне. Ханна повернулась и инстинктивно обняла его.

– Тсс... милый. Никто... никогда тебя не обидит... еще раз...

Еще раз? Что она имела в виду?

Данте посмотрел на мальчика так, словно видел впервые. В ребенке ощущалась хрупкость – не в костях, хотя он и был маленьким и худым, скорее это была хрупкость духа. Именно это Ханна Грейстон и защищала со всей решимостью.

Слова утешения, произнесенные, несмотря на собственное истощение, упрямый стоицизм, несмотря на стертые ноги. Кто же она, эта девушка?

Он не мог позволить ей коснуться его сердца.

Видит Бог, ему с лихвой хватало собственных страданий.

И все же он не сдержался и откинул прядь темно-рыжих волос со щеки, испачканной чернилами.

Он ошибался. В Ханне Грейстон было что-то нежное – кожа на упрямом подбородке оказалась бархатистой, как лепестки поздних роз, согретых солнцем.

Остен почувствовал боль в груди. Он давно ни до кого не дотрагивался. И так же давно никто не дотрагивался до него, разве что слуга, поправлявший ему галстук или причесывавший его.

Когда-то он страдал оттого, что его обнимает мать, морщился в ответ на поцелуи Мэдди или Летти. Он и не подозревал, какое это счастье и как сильно ему будет их не хватать.

Интересно, Ханне тоже кого-то не хватает? Отца Пипа?

Мужчины, который делил с ней ложе...

Впрочем, его это не касается. Она служанка, только и всего. Его дело – следить за тем, чтобы ее хорошо кормили, чтобы у нее были жилье и теплая постель, чтобы платили за услуги. Его не касались чужие тайны. Так же как других не касались его собственные.

Но он не позволит этой женщине погибнуть у него в доме от гнойной раны. Не хватало только, чтобы она слегла. Ведь тогда от нее не будет никакой пользы.

Утром он вызовет мисс Ханну Грейстон к себе, и они придут к соглашению, будь проклята ее гордость.

Остен вышел из комнаты, полный решимости выкинуть из головы Ханну Грейстон и мальчика еще до того, как забудется коротким сном.

Как всегда, окно в его спальне было полуоткрыто, внутрь проникали запах болот и резкий ветер. Но нынешней ночью это лишь усиливало боль в груди и чувство одиночества.

Данте ощущал, как ветер слегка касается его кожи, словно целует, – уже долгое время он был единственной возлюбленной Остена.

Глядя на одинокую луну, таявшую в утреннем свете, он размышлял о том, кого могла оберегать Ханна Грейстон, когда бормотала во сне?

Глава 4

Она опоздала.