– А… – печально протянул Вениамин Александрович. – Это, знаете ли, неудобно и объяснять. Раньше, при жизни Тамарочки, я и не ведал, что творится за дверьми моего кабинета. Дети росли, как мне казалось, сами по себе, само по себе велось хозяйство, прислуга выполняла свои обязанности вроде бы как без особого надзору.

Словом, я был избавлен ровным счетом от всех суетных забот. Милая, дорогая жена так старалась уберечь мою жизнь от приземленного бытия, чтобы я мог свободно парить в небесных высях! А нынче что делается? Чуть свет – под дверьми крик, мальчики дерутся, разнимай, выясняй. Одному подзатыльник, другого в угол, оба в слезах, да и я тоже! Вера меня мучает, все требует внимания, придет в кабинет и сидит, или плакать без причины начнет, или нарядов вдруг несусветных требовать. Тут как-то мисс Томпсон, пунцовая вся, докладывает, что дочь моя теперь не ребенок, ей полагается иное бетье, надобно заказывать лифы, корсеты, панталоны и прочее. Я ей, мол, возьмите, сколько надобно, денег и закажите все, что считаете необходимым. Что я смыслю в подобных деликатных материях? Она же мне отвечает, если бы у девочки была мать, то непременно поехала бы вместе выбирать да примерять, это же целое событие, покупка нового белья и гардероба! Отец же, то есть я, мало уделяет дочери внимания. Она тоскует, дуется, капризничает. Пришлось убивать время, сопровождать их обеих по лавкам и магазинам. Но, к сожалению, гувернантка наша права, и для Веры это оказался настоящий праздник! Она давно не выглядела такой веселой!.. Теперь приходится вникать в каждую мелочь, в каждый пустяк! Считать каждую копейку, иначе оберут до нитки!

А счета, Бог мой, домашняя бухгалтерия – это кромешный ад! Деньги уплывают черт знает куда! Словом, жизнь моя превратилась в сплошной кошмар, бывает, что иногда по несколько дней не переступаю порога кабинета, не беру пера! А ведь для художника это болото, медленное умирание!

Вениамин Александрович расстроенно махнул рукой. Оля не заметила, как перестала смущаться. Она ловила каждое слово Извекова и недоумевала.

– Вы, Вениамин Александрович, оттого в таком состоянии пребываете, что, как говорится, упали с небес да на землю.

Когда мы с папенькой осиротели, в нашем доме мало что изменилось из того, что относится к хозяйству.

– Ваш отец замечательный человек и талантливый доктор. Его профессия понуждает его к порядку и дисциплине везде и всегда. Да и вы вполне взрослый человек, можете сами вести домашнее хозяйство, в отличие от моей Веры, которая еще долго будет ребенком.

От разговоров Извеков разволновался, впал в раздраженный тон, лицо его слегка покраснело. Оле опять стало неуютно.

К чему этот рассказ? Как странно слышать жалобы подобного рода от кумира читающего Петербурга!

Вениамин Александрович словно угадал ее мысли.

– Вам, наверное, кажутся нелепыми мои стенания. Но ведь вы близкий нам человек, вам можно говорить о сокровенном. Вы были ей подругой, нет, скорее, сестрой. Я знаю, она любила вас, вы не должны покидать нас!

– Но я… – Оля хотела сказать, что и не собиралась оставлять дружбы с семейством, просто из деликатности не хотела навязывать свое присутствие.

– Знаю, знаю, что хотите сказать!

Дружеское участие и все такое. Нет, этого недостаточно, чтобы разогнать мою тоску!

Пустота, кругом пустота, в доме! В душе!

Как страшно, когда уходит любовь, а ведь она потихоньку исчезает. Сегодня я уже не могу припомнить черт любимого лица, завтра – звука голоса или шагов. Господи, как это мучительно!

– Но разве любовь не живет вместе с памятью? – чуть слышно пролепетала Оля, потрясенная неожиданным страстным откровением.