Рашидова она сразу узнала, хотя прежде его не встречала. Сама смерть-избавительница глянула на нее со смуглого, презрительного лица, похожего на приконченную сковородку. Девушку кинули на ковер в кабинете, и тот, кто ее привез, наступил на нее ногой и безразлично и как-то заискивающе сказал:

– Вот, хан, болталась на объекте. Чего с ней делать?

Рашидов поморщился, будто увидел раздавленную лягушку.

– Подымите-ка ее.

Рывком Анечку поставили на ноги.

– Пройдись, барышня.

Она сделала два робких шага, туда и обратно.

– Кто такая? – спросил Рашидов. У Анечки язык отнялся, за нее ответил сопровождающий.

– Медсестра из больницы. Обыкновенная сикушка.

Никаких хвостов. Мы проверили.

– Надо же. Проверили… И зачем притащили?

– Как же, Георгий Иванович. По инструкции. Она при товарном виде.

– Где при товарном, когда глаз косит?

Анечка отдаленно обиделась: никогда у нее глаз не косил. Услышал бы Егорка. Обида вернула ей речь.

– Я ничего толком не разглядела. Честное слово! Может, отпустите, дяденька?

– Идиотка? – спросил Рашидов у гориллы.

– Местная, – ответил тот. – Они все жить хотят.

И, тут в кабинет стремительно вошел Саша Хакасский, которого Аня, как ни странно, тоже узнала. Да и как не узнать. Красивый, рыжий, неотразимый для женского пола. И власть у него над Федулинском такая же, как у Лужкова над Москвой. Даже больше.

Хакасский с Рашидовым обнялись, расцеловались, Анечку Хакасский мимоходом ущипнул за попку. Он застал конец разговора. С задорной улыбкой взглянул на девушку.

– Что, правда, хочешь жить?

Он был похож на принца из "Алых парусов", на Ланового и Киркорова одновременно. Анечкины губы помимо воли растянулись в ответной улыбке.

– Конечно, хочу. Вы разве не хотите?

– Ах, малышка! Я – ладно. У меня цель есть, идея.

А тебе зачем жить? Какая у тебя цель? Детишек нарожать?

Язвительность его слов смягчал доверительный, дружеский тон, словно он вдруг решил посоветоваться с ней, попавшей в беду девушкой, о чем-то сокровенном.

– У меня тоже есть цель.

– Какая же?

– Я помогаю людям. Больным людям.

Рашидов фыркнул, повел черным глазом, как шилом, недоумевая, Почему он должен слушать этот лепет, но Саша Хакасский, напротив, стал серьезен.

– Помогаешь больным людям? А здоровым? Вот мне, например, можешь помочь?

Ее будто озарило.

– Конечно, могу. У вас одно плечо выше другого. Это от защемления позвонка. Я умею делать настоящий тайский массаж. У меня хорошая школа.

Хакасский обернулся к Рашидову:

– Она не врет?

– О чем ты, брат?

– У меня плечо кривое?

Рашидов засмеялся, как захрюкал. Сверкнули два длинных белоснежных клыка.

– Она слепая, брат. Зато у нее длинный язык. Сейчас я его вырву.

Он сделал шаг к ней, и Анечка обмерла, но Хакасский его остановил:

– Не спеши, Гога, дорогой… Она сказала правду. Об этом знала только моя покойная матушка. Удивительно…

Как тебя зовут, малышка?

– Анечка.

– Так вот, Анечка. Однажды я упал с качелей… Давно, в детстве. Полгода меня водили на специальную гимнастику… – в его голосе зазвучали мечтательные нотки. – Представь, Гога, я когда-то был ребенком, как и ты.

У Рашидова на смуглом лице двумя желваками обозначилось тяжелое движение мысли.