— Ах! Павел Иванович, кажется… Увы, я время от времени его вижу в клубе, но ничем особенным мне он не известен.

— Он чем-то болен? — спросил я прямо.

— Болен? — удивился Веретенников и потом пробормотал: — Болен… Почему вы спрашиваете?

— Мне показалось, у него что-то с лицом. Он пользуется косметикой. И руки дрожат.

— Ну… — протянул эконом. — У многих дрожат руки. А косметика… Я думаю, если господин Горн чем-то и болен, то способен сам себя вылечить. Насколько я помню, он гомеопат.

— Хорошо, — пробормотал я, записывая в блокнот сказанное экономом. — Часто вы их видели вместе с покойным Столяровым?

Эконом пожал плечами:

— Так чтобы… Нет, не могу сказать. И Столяров, и Патрикеев с Чепурниным — старые члены клуба, живут в Москве уже не один десяток лет. Конечно, они должны быть хорошо знакомы друг с другом, но вот так… простите, тут я вам не помогу.

— Ладно, — кивнул я. — Часто они тут бывают?

— Частенько. Не каждый день, но бывают.

— Играют?

— Патрикеев играет. Столяров играл… Чепурнин — нет, я не видел, чтобы он подсаживался к столу.

В клубе играли в карты — даже в запрещенные игры, но полиция закрывала на это глаза, тем более что клуб получал за счет этой игры немалый доход в виде штрафов тех, кто не переставал метать карты после десяти вечера, когда игра официально заканчивалась. И чем дольше игроки сидели за столом, тем выше были штрафы. Впрочем, купцы, ставившие сотни и тысячи рублей, платили такие штрафы не глядя, засиживаясь иногда до утра. Впрочем, подобной системы штрафов придерживались все знаменитые клубы Москвы. Зато в Купеческом клубе состоял на жалованье специальный «надзиратель» — вышедший в отставку околоточный Еремеев, задачей которого было не допускать в залы, где шла игра, всевозможных шулеров, для которых члены клуба были как бы законной добычей. Еремеев, еще во время своей полицейской службы