Лашоме достал свечу из ящика комода, зажег ее от висячей лампы и повел гостей в ту часть зала, где стояли стол и стулья. Лэр усадил Николетт на один из стульев рядом с огромной скамьей для преклонения колен во время молитвы. Свечу установили в центре стола.

– Хвала Богу и всем святым, что меня вызывают из этого чистилища, – торжественно произнес Лашоме. В его глазах и глазах его супруги застыл страх, типичный для тех, кто постоянно опасается за свою жизнь.

Только после того, как Лашоме в деталях описал свой быт – быт владельца Гайяра, он неожиданно понял, что «монах» на самом деле никакой не монах, а та самая опозорившаяся Николетт Бургундская, невестка короля.

Лашоме склонил голову, чтобы получше рассмотреть пленницу.

– Ее нужно запереть, – сказал он с тревогой в голосе. – Я отвечаю за то, чтобы она не убежала до того, пока… пока… – неожиданно он запнулся, затем позвал жену. Та тут же подошла, позвякивая ключами, висевшими на поясе. Она быстро сняла с кольца требуемый ключ, положила его в трясущуюся ладонь мужа, который долго вертел его в тонких пальцах.

– Анри, Жан, – обратился он к рыцарям, стоящим в ожидании приказа. – Отведите ее и заприте в темнице.

Сердце Николетт болезненно сжалось. «Нет! – кричало все ее существо. – Нет!»

В ужасе смотрела она, как двое мужчин подходят к ней. Девушка отпрянула от них, как испуганный ребенок. Темные глаза с мольбой обратились к Лэру де Фонтену. Но синие глаза ее тюремщика были холодны, как осенний дождь, безразличные к ее судьбе. Какой надменный у него взгляд!

Николетт отвернулась. Как она ненавидит этого человека! Он предал ее! А она надеялась, что он испытывает к ней сочувствие. Сердце ее заныло от одной мысли, что она безразлична ему, как и всем остальным. Не лучше этого чудовища Луи!

Николетт потребовалось все ее мужество, чтобы встать с места. Гордо подняв голову, устремив взор прямо перед собой, она вышла из комнаты, обдав холодным презрением последовавших за ней стражников.

Лестница привела в обширный коридор. В свете фонаря мелькнули буфеты, шкафы, на стенах – щиты ушедших предков. Где-то в самой середине коридора открылось темное отверстие, обрамленное тяжелыми камнями. Словно разверстая пасть Сатаны. Темная лестница с каменными ступенями вела вниз, в саму преисподнюю. Стены разъедены сыростью.

Лестница кончилась. Впереди, в неровном свете фонаря заблестели лужи.

«В этой ужасной мгле наверняка есть крысы и слизняки», – с ужасом подумала Николетт. Кажется, что-то прошмыгнуло прямо у ее ног. Она с трудом сдержала крик.

Перед огромной, обитой железом дверью, стражники остановились. У Николетт упало сердце. Она прислонилась к холодной стене, чтобы устоять на ногах. Заскрежетал ключ, дверь распахнулась.

Николетт слышала немало рассказов о подобных подвалах. Забытые Богом, эти темницы помнили стоны тех, кого ее свекор послал на голодную смерть или на съедение крысам.

Стражники, взяв Николетт за локти, втолкнули ее в темноту и захлопнули дверь.

– Подобных леди нужно держать под замком, – заметил один. Второй засмеялся.

Вновь заскрежетал ключ в замке.

Раздался звук удаляющихся шагов, а затем – тишина. И только падающие капли.

Какое-то время она стояла, прижавшись к двери, не в силах пошевелиться. Затем глаза стали привыкать к темноте. В комнате с низким потолком у стены был деревянный настил – видимо, он служил постелью, и деревянный стул. Николетт неуверенно подошла к своей новой жесткой постели и, свернувшись клубочком, зарыдала.