|
Оно не вспыхнуло в тот момент, когда он положил факел в жаровню, оно исходило от него: святой дух истекал из самого его сердца, претворяя мертвые поленья в живые языки огня. «Все это так просто! — думал Джанни. — Просто, как вера. Эти грешники хотели призвать антихриста. Эти грешники должны умереть». Жан увидел, как факел торжествующе взметнулся вверх, а потом был вложен в последний из костров, — и в эту секунду дым от первого, валивший огромными клубами, скрыл от него и дочь, проталкивавшуюся через плотную толпу, и сына, пылающего жертвенным огнем. Из дыма ясно доносились кашель осужденных и зрителей, отчаянные молитвы и вопли, когда огонь добрался до босых ног еретиков, бой барабана, звон колокола, звуки «Miserere» — все это звучало аккомпанементом к вою толпы. Жану каким-то образом удалось догнать дочь — она опережала его на расстояние всего двух вытянутых рук, их разделяли лишь пять человек, а еще на пять человек впереди подавался под напором толпы ряд солдат. Жан также знал, что его преследователи отстали от него совсем ненамного. — Анна! — закричал он снова, зная, что это бесполезно. Он почти догнал ее, когда она ударилась о шеренгу стражников в кирасах, пригнулась и исчезла среди мелькающих ног. Затем Жан увидел ее снова, когда она возникла по другую сторону охранников, преодолевая то короткое расстояние, которое теперь осталось между солдатами и последним костром. Ее пальцы обхватили руку, сжимавшую факел. Джанни увидел рядом с собой лицо, которого здесь быть не могло. — Прекрати это! — крикнула Анна. Внезапность ее появления ошеломила его. Ей удалось вырвать у него факел и отбросить в сторону. Сестра обхватила голову Джанни обеими руками. — Джанни, дитя, брат мой! Какие грехи ты тут творишь? Слова, руки, черные глаза. В них заключалась вся его семья, все, от чего он скрывался, — все, что было в мире неправильного. Джанни перевел взгляд с сестры на спины солдат, пытавшихся сдержать напиравшую толпу. И на одного человека, стоявшего перед ними. На его отца. Жан Ромбо был теперь достаточно близко, чтобы услышать слова, сопровождавшие пощечину. Джанни ударил Анну, отбросив ее на дымящиеся дрова. — Я исполняю здесь Господню работу, сестра. А единственный грешник — это… он! И в тот момент, когда Джанни указал прямо на него, Жан почувствовал, как в его плечо впиваются жесткие пальцы. — Ничего личного, Ромбо, — произнес знакомый голос. — Просто работа, понимаешь. Жан попытался вырваться из рук Урии, но тот крепко удерживал его. Вскоре к Мейкпису присоединился Магоннагал. — Оглушить его дубинкой, что ли? — спросил ирландец. — Ни к чему. — У Мейкписа был вид человека, оказывающего немалое благодеяние. — Ромбо — из тех людей, кто понимает, когда игра проиграна. Жан обмяк — он упал бы, если бы не напор толпы и руки, которые его держали. В это мгновение первый костер вспыхнул по-настоящему, и громадный еретик перестал бормотать молитвы и завопил. Всеобщее внимание было приковано к жуткому крику смертной муки. Человек пытался спастись от жара, он оторвал ноги от земли, тело его извивалось. Однако железный обруч на поясе удержал его на месте, и он снова обвис. Его коричневая накидка загорелась, окутала его алым и желтым пламенем. Волосы у него на голове начали тлеть. А потом, когда казалось, что его мука не может длиться дольше, что мученическая смерть, которой он искал, наконец настигла его, огромное тело осужденного согнулось, погрузившись в самый центр огня. |
