|
Он повернулся туда. А потом поднялись вопли: голос за голосом выкрикивали это единственное слово, оно летело со всех сторон. Отвратительная какофония все нарастала, а потом вдруг оборвалась, словно придушенная чьей-то рукой. — Отец… Остаток фразы утонул в шуме голосов, которые зазвучали снова: — Отец? Отец! Отец! Отец! Крики эхом отдавались от стен, а потом так же внезапно смолкли. Хакон, спустившийся в камеры следом за сыном, одними губами произнес: «Я попробую». — Друзья… — Друзья, друзья, друзья, друзья…Вопли прокатились по подземелью, и в них ясно звучало наслаждение игрой. Эрик выругался — так бранятся тосканские крестьяне. Кто-то услышал его и повторил, и грубое слово понеслось по темнице, перемежаясь со словом «отец» и в конце концов заглушив его. Эрик собирался выругаться снова, но его отец зажал ему рот рукой. — Свобода! — крикнул Хакон, и это слово было мгновенно подхвачено и передано дальше, нарастая все сильнее. Оно не смолкло: хотя некоторые и замолчали, кое-кто продолжал его повторять. И наконец прозвучал единственный голос, голос мужчины. — Свобода? — произнес он вопросительно. Как только вопрос был высказан, Хакон гаркнул: — Вы все свободны! Он успел произнести всю фразу прежде, чем кто-то ее подхватил и повторил. Другие в ответ принялись выкрикивать другие слова. Там, где только что было согласие, теперь царил хаос: голоса старались заглушить друг друга, они торопились быть услышанными. Пока шум нарастал, Хакон шагнул в глубь тюрьмы, пытаясь придумать, что сказать дальше. Едва он успел поставить ногу, как из соломенной груды выскочило нечто и вцепилось в него, едва не сбив с ног. Хакон опустил факел, чтобы посмотреть, что же его схватило. Это оказалось подобие руки: пять обрубков, торчащих из покрытой волдырями ладони. Однако хватка была крепкой, и, когда Хакон нагнулся, голоса вокруг него смолкли, позволив расслышать хриплый шепот, исходивший из соломы: — Ты обещал тем, кто был лишен всего, то единственное, чего они жаждали. Но поскольку мы лишены всего, нам нечего терять. Так что берегись, если вздумал терзать нас ради собственного развлечения! — Я открыл дверь, — отозвался Хакон. — Как только я найду ту, кого ищу, я намерен уйти. Я оставлю дверь открытой, если вы мне поможете. Эти слова не были подхвачены. Наоборот: казалось, все обитатели этой пещеры и сами ее стены подались к нему, прислушиваясь и дожидаясь. Тишина давила, становясь невыносимой, пока сухой голос не прошептал снова: — Тогда говори. Никто сейчас не станет тебя передразнивать. Хакон повернулся и кивнул сыну. — Я ищу Марию-Кармину Фуггер, — громким голосом объявил Эрик. — Кто-нибудь может сказать мне, где она лежит? Мария улыбнулась в своей пещерке. Эта греза была лучшей из всех, что являлись ей с момента ее заключения. Слова, которые ей так хотелось услышать, произнес голос, по которому она скучала больше всего. Однако отзываться не было смысла. Призраков так легко испугать! Она ответит ему только мысленно. — Я здесь, Эрик, мой возлюбленный, мой единственный! Я лежу на спине на соломе, как тебе нравится. Ее удивили смешки, раздавшиеся вокруг нее. Она была совершенно уверена, что не произносила этого вслух, хотя, как это ни странно, тяжелые сапоги двинулись в ее сторону. Мария свернулась в клубок, зарываясь поглубже в солому. |
