|
Ее рука легла на рукоять кинжала, вытянула его из ножен. Мужчина, присевший на корточки напротив нее, продемонстрировал ей свои пустые ладони. — Жан Ромбо был великан. Молодой, сильный. А вы… — Я слышал баллады, принцесса, в которых мне давали все семь футов роста и почти такой же размах плеч. А что до молодости… Ну, прошло ведь почти двадцать лет. Было что-то в его глазах под седеющими волосами: улыбка и одновременно печаль. Елизавета давно научилась отличать ложь от правды — от этого умения зависела ее жизнь. Клинок чуть опустился, но не был спрятан. Где-то далеко ее окликали. — Жан Ромбо, — проговорила принцесса. — Имя из кошмарного сна. — Она ощутила у себя на глазах слезы. — Вы отрубили голову моей матери. Жан кивнул: — Да, миледи. Я убил ту, которую любил, потому чтоу меня не было выбора. — Которую вы… любили? — Да, миледи. И ради этой любви я принес клятвуисполнить просьбу вашей матери. Кинжал выпал у нее из руки. — И что вы сделали? — тихо спросила принцесса, хотяответ был ей известен. — Ваша мать страшилась того зла, которое могут совершать от ее имени. Того зла, которое может обратиться против вас. И она умоляла меня… взять ее руку, ту самую руку, и похоронить ее в земле, где она когда-то была счастлива. «Счастлива»? Это слово никогда не ассоциировалось у Елизаветы с матерью, которой она не помнила. Никто не рассказывал ей хороших историй об Анне Болейн. О ней вообще не говорили. Новые крики. Теперь звали и Филипп, и другие, встревоженные ее исчезновением. Жан озабоченно осмотрелся. Но он вынужден был ждать, пока она не заговорит. Ее голос стал резким. Слишком много чувств поднялось в ее душе. — И этого вы сделать не смогли. Сдержать свою клятву. Потому что ее рука стала теперь для меня очень опасной. — На какое-то время мне это удалось. Рука оставалась зарытой, пока… Жан вдруг обнаружил, что не может говорить о происшедшем. Не было смысла извиняться, оправдываться чужими поступками, которых он так и не смог понять. И к тому же голоса приближались. Он продолжил: — Это не важно. Но рука снова оказалась здесь. Думаю, ее используют, чтобы угрожать вам, чего и боялась ваша мать. — Это уже сделали. Такой опасности мне еще никогда не грозило. Елизавета еще никому не признавалась в этом. Но здесь, с этим человеком, не было времени для игр. — Чего вы от меня хотите, Жан Ромбо? В ее голосе, в том, как она произнесла его имя, появилось нечто знакомое. Время исчезло, унесло двадцать лет — и вновь королева просит его об одолжении. А теперь и он умоляет об одолжении ее дочь, обещая в минуты грозящей ей опасности нечто такое, чего не в состоянии будет исполнить. Но сейчас смертельная опасность угрожает его собственной дочери, и все остальное просто не имеет значения. — Мне надо попасть в Тауэр, миледи. — Вы попытаетесь снова украсть руку? Он солгал. У него не было выбора. — Я должен это сделать. Ради нас всех. Елизавета была обучена видеть, когда ей лгут. Но надвигающаяся беда и внезапно появившаяся надежда, пусть слабая, усыпили ее бдительность. Кроме того, у нее попросту не было времени задуматься, потому что встревоженные оклики звучали все ближе. |
