|
Юноша возбужденно проговорил: — Мы сможем сесть на корабль в Бретани. Мы сможем плыть за солнечными лучами к моей стране. К Жану вернулась наконец способность говорить. — Я слышал о тех краях. Но они не похожи на испанские колонии в Америках, где существуют порты, растущие города, цивилизованные люди. Французы отказались от попыток обосноваться в Канаде. Там никого нет! — Прошу прощения, но вы ошибаетесь. Там — мой народ. Жан попытался понять уверенность, которая теперь читалась на обоих обращенных к нему молодых лицах. — Даже если бы нам удалось найти капитана, который там побывал и смог бы нас отвезти (а мне кажется, что последний корабль плавал в Канаду в те времена, когда вы, Тагай, были еще ребенком!) — знаете ли вы, сколько золота понадобится, чтобы заплатить за проезд? — Жан увидел, как погасла радость на лице его Анны. — У нас ничего не осталось, Анна. Это невозможно. Невозможно! Наступило молчание. Его нарушил Тагай: — Я знаю, где есть золото. Много золота. Золота, которое по праву принадлежит мне. Жан переводил взгляд с одного лица на другое и видел, как к молодым людям возвращается решимость. — Отец, прежде ты всегда мне верил! Поверь и сейчас. — А как же наши преследователи — мой сын, тот иезуит, все имперские агенты, которые, возможно, уже сейчас дежурят у ворот? Пусть это дворец, но по мне он все равно попахивает ловушкой! — Из любой ловушки найдется выход, — объявил Тагай. Жан явственно ощущал связь, соединившую их, незнакомого индейца и его родную дочь. Он сразу понял это, еще в первый миг, когда наблюдал за ними, стоя в дверях. И вспомнил, как десятки лет назад другие темные глаза смотрели на него. Бекк глядела на него из-под той пустой виселицы — там, на перекрестке, в долине Луары. Бекк любила его. И вдвоем они смогли совершить невозможное. * * * Каждую карету, выезжавшую из ворот, внимательно осматривали. Если занавески в ней были опущены, Джанни находил предлог заглянуть за них — обычно присоединяясь к нищим и притворяясь, будто просит милостыню. Иногда в качестве награды он получал от кучера удар хлыстом. Но каждый осмотр давал одинаковый результат: изумленные дамы и возмущенные дворяне. И никаких хранителей руки. А потом, когда колокол возвестил шесть часов, через ворота пронесли портшез. Каждый из четырех шестов держали двое мужчин, однако не они, а лицо человека у окна заставило Джанни схватить Томаса за руку. — Мой отец! — прошептал он. Лицо Жана Ромбо выглядывало между краем шапки слуги и высоким воротником плаща: он осматривал улицу, одновременно пытаясь опустить шторку. Он все еще сражался с ней, когда портшез пронесли рядом с наблюдательным постом. Отец проплывал всего в нескольких шагах от них, но Джанни и Томас смотрели теперь за его спину, на другую сторону портшеза. Длинные черные волосы выбивались из-под белого кружевного чепца и падали на плечо зеленого платья. Шторка опустилась. — И Анна! — проговорил Томас. Джанни устремился вперед, и иезуиту пришлось схватить его за руку. — Не здесь! — Он указал на главные ворота, где толпились стражники. — Давай двигаться следом. Остановим их в каком-нибудь переулке. * * * — Вы кого-нибудь видели? — Да. И я уверен, что они видели нас. |
