Он пристально смотрел на мостовую, но перед его глазами по-прежнему стоял взгляд старой судомойки. Два глаза. Только два глаза. Лица он уже не помнил. А вернее сказать, даже не разглядел его как следует. Два глаза под плохо расчесанными седыми прядями. И еще — морщинистая кожа, густая сеть морщин. А в глубине, меж двух морщин, — взгляд. Жюльен видел также ноги старухи с набухшими венами и лодыжку, из которой сочилась кровь.

Потом в его памяти всплыла кухня, наполненная паром, дымом, сложными запахами, кухня, где стояли крики и ругань, где ярко пылал огонь в плите и где неистовствовал шеф-повар — толстяк с красным лоснящимся лицом, с венчиком волос на жирном затылке, в грязном, пропитанном потом колпаке. Мальчик почувствовал, что в нем растет и ширится неведомая ему дотоле сила, и одновременно им овладело отвращение, едкое, как вино, которое жгло его.

…Он снова в кухне, шеф-повар только что ударил старушку; и тогда он, Жюльен, который уже два месяца тайком занимается боксом, молотя мешки с мукой в подвале, он, ученик из кондитерской Петьо, набрасывается с кулаками на краснорожего толстяка. Со всего размаха он закатывает ему оплеуху, потом плюет в лицо и коротким ударом под ложечку сбивает с ног, так что тот летит под стол! И валяется там, исходя бессильной яростью и постепенно трезвея.

Все происходит так быстро, что остальные повара даже не успевают вмешаться. Прежде чем уйти, Жюльен поворачивается к старушке. Теперь она уже смотрит совсем по-иному. Она улыбается. И как будто хочет сказать, что не может поверить в подобное счастье…

Жюльен свернул с Шалонской улицы, миновал казарму и вскоре оставил за спиною последний фонарь. Теперь темноту освещал лишь колеблющийся луч его фонарика. Мальчик быстро крутил педали, но дорога была плохая; проехав еще немного, он затормозил и опустил ногу на землю.

Чем дальше он отъезжал, тем сильнее его горячили винные пары. На каждом шагу он бормотал:

— Негодяй. Подлый негодяй. Надо было… Конечно, он бы задал мне взбучку, но все-таки надо было бы…

Взгляд старушки все время преследовал его. И Жюльен спрашивал себя, что же выражал этот взгляд. Прежде всего великий страх, но и еще что-то. Что-то таинственное.

Он еще долго двигался почти в полной темноте. Вдали, справа и слева, светились маленькие оконца. Он видел, как они танцуют, затем они тут же исчезали, чтобы опять появиться чуть дальше.

В груди Жюльена все ширился и ширился великий гнев. Теперь он злился не только на краснорожего толстяка, но и на самого себя. Потом в голове у него все мешалось, все становилось смутным и туманным.

Наконец он добрался до виллы, которую искал. Узнал машину господина Петьо, прошел садом и позвонил у дверей.

Его хозяева были уже тут, в обществе какого-то господина и дамы.

— Смотрите-ка, дорогой друг, вот и ваш шедевр привезли! — воскликнула женщина.

— Сначала попробуйте, а уж потом хвалите, — заметил господин Петьо.

— Но, надеюсь, вы сами-то попробовали.

— Ну, нет! Настоящий повар никогда не пробует кушаний своего приготовления. Он должен быть уверен в себе. Довольно и того, что он пробует блюда, приготовленные его помощниками. Когда я служил в отеле, в Париже, под моим началом было до двадцати пяти человек. Вот тогда, можете поверить, я немало перепробовал разных блюд.

Хозяин дома рассмеялся.

— Ну что ж, поглядим, — заявил он. — Ты нам столько времени твердишь о своей хваленой лангусте под бордоским вином, что, если она окажется невкусной, мы заставим тебя самого съесть ее, причем вина не получишь.