— Разводите все! — отвечал Сердар.

— Если ветер будет попутный и вы разрешите мне поднять паруса, то с парусами и паром мы выиграем целый день.

— Выигрывай день, выигрывай час… выигрывай все, что можешь… знай, что достаточно пяти минут промедления… чтобы произошло величайшее несчастье.

— Довольно, командир! «Диана» покажет вам сегодня, на что она способна.

В новом предприятии, задуманном Сердаром, у него не только не было союзников, но даже среди окружающих его людей он мог встретить врагов. Это повергло его в такое отчаяние, что он решил во всем открыться Нариндре. Последний если даже и откажется помочь ему в спасении человека, опозоренного во всем мире убийствами в Хардваре, не сделается во всяком случае его противником, а потом, кто знает? Привязанность и слепая преданность, какие маратх питал к Сердару, смягчат, быть может, ненависть к чужеземцу, и тогда он решится оказать Сердару помощь, незаменимую в этом случае.

В Сами он был уверен; юноша жил и дышал только своим господином, которого он почитал, как бога, а втроем спасение майора становилось возможным. Но чтобы привлечь Нариндру на свою сторону, необходимо было открыть ему всю свою прошлую жизнь, свои страдания, свои испытания, надо было сообщить ему о том несчастном событии, которое разбило всю его жизнь; он обязан был все сказать, чтобы индус мог понять причины, побуждающие его спасти майора, прав он или виноват.

Не зная, что предпринять, он долго ходил взад и вперед по своей гостиной, примыкающей к каюте, куда удалялся обычно, когда ему становилось грустно. Взвесив по зрелом размышлении все обстоятельства, которые обязывали его довериться маратху, чтобы не остаться одному и не потерпеть неудачи в этом предприятии, он все еще не мог побороть своей нерешительности, своей стыдливости, когда на палубе послышался вдруг чей-то нежный и чистый голосок.

Это пела Мэри. Сердар остановился, взволнованный и дрожащий, и стал прислушиваться. Она пела старинный бургундский романс, трогательная мелодия которого так часто убаюкивала его в старинном замке Морвен, где он родился;

Мелодичный голос девушки разносился по морю среди ночной тишины, каплю за каплей вливая в душу Сердара волнующие воспоминания.

Последний звук замер уже давно, а Сердар все еще слушал. Этот голос был голосом Дианы, он рассеял его последние сомнения. Он подошел к колокольчику и позвонил… вошел слуга.

— Скажи Нариндре, что я прошу его сойти ко мне вниз.

Пять минут спустя тяжелая портьера, скрывавшая дверь, откинулась, и вошел маратх; приложив руку к сердцу, он склонил голову, как это делают обычно туземцы, приветствуя своих близких друзей.

— Сахиб желал меня видеть? — спросил он.

— Да, мой честный Нариндра! Ты нужен мне для выполнения одного из самых важных дел моей жизни… Садись и давай поговорим с тобой.

Маратх сел на циновке против своего друга. Долго, несколько часов подряд говорили они между собой, говорили тихо, хотя знали, что никто не услышит их, но в таких торжественных случаях голос действует заодно с мыслями, которые он передает…

Когда Нариндра вышел из каюты Сердара, его красные, сверкающие глаза показывали, что он был взволнован и плакал, а нужно было, я думаю, сильное волнение, чтобы заставить плакать сурового маратхского воина. Выходя, он судорожно пожал руку своему другу и сказал:

— Брат, будь уверен… мы его спасем!

Все крепко спали на борту «Дианы», кроме первой вахты. Барбассон-Шейх-Тоффель держал маленькое судно на военном положении, и араб, исполнявший обязанности старшего офицера, спокойно прохаживался по юту, когда часовой на мачте крикнул:

— Парус направо впереди!

Барбассон, спавший всегда только одним глазом в своей каюте на палубе, мгновенно соскочил с койки… но не успел он переступить порог двери, как послышался вторичный крик:

— Парус слева сзади!

— Клянусь бородой Барбассонов! — воскликнул капитан, — вот мы и влопались! Пари держу, что попали в самую середину английского флота.