Она вздрогнула, какъ будто это выраженіе ножемъ рѣзнуло по сердцу…

— Ну, да — онъ не оставилъ ни одного доллара, — подтвердила она сердито, — все состояніе, которое оставилъ ему отецъ, заключалось въ плантаціяхъ… Теперь на опустошенныхъ земляхъ растутъ сорныя травы, — добавила она горько улыбаясь, — онѣ потеряли всякую стоимость съ тѣхъ поръ, какъ руки, которыя ихъ воздѣлывали, носятъ на пальцахъ фальшивыя кольца и принадлежатъ свободнымъ господамъ… Феликсъ сдѣлался нищимъ, какъ и всѣ другіе, потому что Югъ разоренъ окончательно… Но зачѣмъ я все это говорю? По нѣмецкимъ понятіямъ, это только должное возмездіе за старую несправедливость!

Съ невыразимымъ гнѣвомъ повернулась она къ нему спиной и подняла руки, чтобы заправить въ сѣтку волосы, упавшіе ей на грудь при этомъ быстромъ движеніи. Въ такой позѣ очертанія ея стройной фигуры были восхитительны для живописца. Широкіе рукава откинулись и на желтоватой, какъ мраморъ кожѣ правой руки вверху ясно обозначился яркій красный рубецъ, какъ тоненькая пурпурная змѣйка.

На эту молодую женщину несчастія обрушились подавляющей массой, — война лишила ее отца, брата, жениха, послѣ чего она бросилась сама въ водоворотъ всѣхъ ужасовъ борьбы, можетъ быть затѣмъ, чтобы погибнуть вмѣстѣ съ ними, но война оставила ей только этотъ яркій знакъ и предоставила одиноко идти своей дорогой съ невыразимой скорбью, раздраженіемъ и презрѣніемъ къ людямъ.

— Вы основываете свое полномочіе главнымъ образомъ на этомъ разореніи, насколько я понимаю? — сказала она, вдругъ вскинувъ на него глаза, послѣ того какъ засунула въ сѣтку послѣднюю упрямую прядь волосъ.

— Конечно, — возразилъ онъ. — Моя задача во что бы то ни стало возвратить дѣтямъ ихъ наслѣдство…

— Жалкія деньги! — Она пожала плечами и въ ея тонѣ слышалось то же холодное презрѣніе, съ какимъ она сказала нѣсколько часовъ тому назадъ въ мастерской: «да, на деньги своей жены!»

Онъ слегка измѣнился въ лицѣ; но теперь онъ стоялъ передъ ней не какъ художникъ съ мечтательно склоненной головой и съ задумчивымъ, какъ бы внутрь себя обращеннымъ взоромъ, a какъ одинъ изъ тѣхъ, которые наполняли старыя деревянныя рамы въ средней залѣ наверху, твердо, увѣренно, какъ человѣкъ, воля котораго непреклонна.

— Да, жалкія деньги! — повторилъ онъ съ удареніемъ. — Я не отрицаю ихъ власти такъ же, какъ и Феликсъ, который желалъ спасти наслѣдство для своихъ дѣтей и онъ былъ правъ, — они въ немъ нуждаются! Я знаю, что такимъ сужденіемъ поддерживаю дурное мнѣніе о себѣ, но я долженъ это перенести.

Она смотрѣла на траву у своихъ ногъ — потомъ на губахъ ея мелькнула презрительная улыбка.

— Вы боитесь, что дѣти умрутъ съ голода безъ денегъ старой женщины? — спросила она, какъ бы не замѣчая его послѣдней фразы.

Онъ улыбнулся.

— У дѣтей очень энергичная тетушка, которая изъ крайности возьмется за тяжелый трудъ, чтобы только ея любимцы не терпѣли нужды. Вотъ все, что я знаю, да мнѣ и не надо больше никакихъ свѣдѣній, потому что, несмотря ни на что, я останусь при своихъ взглядахъ. Я долженъ считаться съ врагами, пересѣкающими намъ дорогу… — онъ остановился и, опустивъ глаза въ землю, прибавилъ: — вы еще очень молоды…

— Но достаточно тверда, чтобы остаться вѣрной умершему, — прервала она его многозначительно и съ мрачной серьезностью.