III

Здание стояло меньше чем в километре от Гостиницы, но ветер и холод сделали путь к нему очень трудным. И только повышенное содержание адреналина в крови позволило ему достигнуть ряда искусственных кипарисов, растущих перед колоннами.

Задыхаясь, он встал с подветренной стороны сучковатого ствола и стал растирать онемевшие руки. Когда дыхание успокоилось, Мэтью всмотрелся между деревьями и увидел разрыв.

Он возник в результате дефекта схемы силового поля, и, очевидно, ни Александр Великий, ни три других охранника еще не заметили его. Разрыв был небольшой, но не такой уж и маленький. Проблема была в том, что находился он наверху силового поля, под самым карнизом здания. Однако, рядом стоял высокий кипарис. С его вершины достаточно ловкий человек мог проникнуть через разрыв в здание — если бы захотел достаточно сильно.

Мэтью Норт хотел очень сильно.

Через несколько секунд он уже забирался на дерево и через пару минут стоял на ветру на высокой ветви, с тяжело вздымающейся от подъема грудью и онемевшими руками. Разрыв отсюда был розоватым. И помещение за ним тоже было розовым.

И это помещение оказалось ванной.

Мэтью в своей наивности полагал, что раз Дом скопирован с Парфенона, то у него тоже должен быть лишь один этаж. Но теперь он увидел, что это не так. Несмотря на высоту потолка, ванная, в которую он пристально смотрел, явно располагалась на втором этаже.

Разрыв в силовом поле могли увидеть только три женщины, находившиеся в ванной, которые понятия не имели о пронизывающем ледяном ветру снаружи.

Впрочем, две из них все равно не могли о нем знать, поскольку не были настоящими женщинами. Они были служанками-андроидами. Они были прекрасно сработаны, однако, он не угадал бы их имена, если бы они не были вышиты на их греческих туниках сразу под линией шеи.

Женщина же в ванне была настоящей. Красота ее затмила и Елену Троянскую, и даже Гекубу. Монограмма, вышитая на огромном белом полотенце, которое держали служанки, не давала усомниться: это была Диона Кристопулос.

У Мэтью замерло дыхание.

Темные волосы и глаза, алые, но почему-то угрюмо изогнутые губы, мягкая, лилейно-белая кожа — такой она поднялась из мраморного бассейна. Он увидел полные груди с алыми под цвет губам сосками, идеальные ягодицы, бьющее наповал, мерцание бедер. Словно зная о его присутствии и стремящаяся похвалиться теми пастбищами, на которых ему никогда не пастись, она стояла целую минуту, прежде чем отдаться в руки служанок. И в последний момент он увидел ее родинку: фиолетовый крестик между грудями, словно шрам от удара клинка, пропоровшего ее белую плоть...

И тут Мэтью краем глаза уловил какое-то движение у основания дерева.

Глянув вниз, он увидел стоящего там охранника. Синий, ледяной свет Сатурна блестел на его македонской броне и на длинном смертоносном копье, встроенная лазерная трубка которого была способна снести целую гору. Мэтью прижался к ветке, пытаясь стать невидимым.

Его не должны заметить. Антигон, Селекст или Птолемей — кто бы из генералов охраны Александра Великого там ни стоял, — он глядел только на разрыв и не замечал Чрезмерно Любопытного Молодого Человека на дереве у него над головой. Затем он повернулся и поспешил за угол Дома, направляясь к входу, где была резиденция Александра Великого. Побережье опустело.

Метью за секунду спустился на землю и помчался по равнине. Он напрочь лишился сил, когда, весь трясясь, добрался до гостиницы и забрался в постель. Всю ночь напролет Диона Кристопулос не покидала его сны, а потом много лет, вплоть до нынешнего момента, он носил в памяти образ ее, лежащей в бассейне.

Сходство между нею и прекрасной молодой женщиной, стоящей перед ним в Гостинице, было поразительным. Он слышал сплетни о том, что меж родственные браки были правилом Дома Кристопулоса, начиная с того момента, когда Грек Ник женился на горничной — крестьянской девчонке по имени Антония Анзалоун — и тем самым положил начало династии.