Бородатый андроид с квадратным лицом направился к лестнице. Лицо его было уродливым во всем. Спутанная седая борода спадала со щек, подбородка и верхней губы, образуя нечто вроде мочалки. Лишь глаза оберегали его облик от полной катастрофы. Глаза были ясными, карими и доброжелательными.

На его тунике было вышито: Сократ.

Он стал собирать тарелки и блюда стопкой, шлепая босыми ногами — флап-флап-флап — по мраморному полу. Потом он понес стопку к дверям справа от лестницы. Походка его была медлительной и неуклюжей. Во всем нем было что-то гротескное. И что-то очень жалкое.

На столе остался кусочек куропатки. Гера брезгливо сбросила его пальцем на пол, и, когда старик вернулся за второй порцией посуды, показало на него ножкой в сандалии.

— Подними ее, старик, — сказала она.

Сократ беспрекословно повиновался, затем понес оставшиеся тарелки из зала.

— Проследи, чтобы их хорошо вымыли, старик, — крикнула Гера ему вслед.

На мгновение Мэтью почувствовал тошноту. Почему Сократ? — подумал он. Почему Пиндар? Почему Коринна? Однако, он промолчал и выкинул эти вопросы из головы.

И они улетели. Осталось лишь...

Гера была сильным, ароматным ветром, пронизывающим его насквозь. Вино лишь усилило этот ветер, и Мэтью понял, что ему все труднее и труднее противостоять ему. Он заколебался, когда Гера сказала внезапно, без всякого предисловия:

— Ты спустишь капсулу с орбиты?

Но все же Мэтью не упал. Нет, он удержался.

— Нет, — ответил он. — Я не могу.

Она придвинулась еще ближе, ромбы заплясали перед ними синим и белым.

— Вы спустите ее недаром. Я заплачу наличными!

— После доставки? — услышал он собственный, странно охрипший голос.

— Вы благородный человек, — ответила Гера. — Достаточно вашего слова.

Мэтью проглотил застрявший в горле комок. Ее лицо было очень близко. Оно очаровывало и отталкивало его одновременно, но отвращение было само по себе формой восхищения — возможно, извращенного, но все же восхищения. И через его опьянение пробилась новая мысль. Мэтью вспомнил, что она была единственным живым человеком, которого он увидел с тех пор, как вошел в Дом, и внезапно он понял, что они одни, и понял, зачем она захотела остаться с ним наедине.

— Так вы даете мне слово? — спросила она.

Пляшущие ромбы на ее саронге слепили его. Он попытался что-то сказать. Но не смог. Его остекленевшие глаза говорили сами за себя. Гера встала.

— Ты еще не видел дополнительный этаж, — сказала она. — Пойдем, я покажу его тебе.

V

Мэтью на трясущихся ногах последовал за Герой по мраморной лестнице. Сверху огромный холл напоминал древний железнодорожный зал ожидания. На дополнительном же этаже были обычные коридоры, стены и двери, открывавшиеся внутрь, украшенные с чисто греческой изящной простотой. Гера открыла одну из дверей и прошла внутрь. Дрожа, Мэтью последовал за ней.

— Моя ванна, — сказала она.

Это была та самая ванна, которую он видел несколько лет — а по другому, несколько веков — назад с купающейся Дионой Кристопулос. Тогда ему было всего сорок пять и он ужасно боялся. Боялся он и сейчас, только лет ему уже было не сорок пять. Тем не менее, неугомонность, обрушившаяся на него тогда, сейчас вдруг вернулась.

Но теперь он имел возможность успокоить ее — занимаясь любовью с красавицей, которая была вне всяких мечтаний. Вот это действительно было лекарство! Средство исцеления. Оно продавалось. И теперь ему назначили цену.