|
Однако, невозможно иметь такого Друга, потому что он должен был бы тогда быть чрезвычайно велик. А - где ему тогда жить? чем заниматься? А эти все, с Вячеслава-Каменной задницы и до Никиты-плясуна - разве это вообще люди? За столом с ними от скуки подохнешь, никто ничего умного первый не пред-ложит, а как им укажешь - так сразу все соглашаются. Когда-то Ворошилова Сталин немножко любил - по Царицыну, по Польше, потом за кисловодскую пещеру (доложил о совещании предателей, Каменева-Зиновьева с Фрунзе), - но тоже манекен для фуражки и орденов, разве это человек? Никого он сейчас не мог вспомнить, как своего друга. Ни о ком не вспоминалось больше доброго, чем плохого. Друга нет и быть не может, но зато весь простой народ любит своего Вождя, готов жизнь и душу отдать. Это и по газетам видно, и по кино, и по выставке подарков. День рождения Вождя стал всенародным праздником, это радостно сознавать. Сколько пришло приветствий! - от учреждений приветствия, от организаций приветствия, от заводов приветствия, от отдельных граждан приветствия. Просила "Правда" разрешения печатать их не все сразу, а по два столбца каждый номер. Ну, растянется на несколько лет, ничего, это не плохо. А подарки в музее Революции не уместились в десяти залах. Чтоб не мешать москвичам осматривать их днем, Сталин съездил посмотреть их ночью. Труд тысяч и тысяч мастеров, лучшие дары земли, стояли, лежали и висели перед ним - но и тут его настигла та же безучастность, то же угасание интересов. Зачем ему были все эти подарки?.. Он соскучился быстро. И еще какое-то неприятное воспоминание подступило к нему в музее, но, как часто в последнее время, мысль не дошла до ясности, а осталось только, что - неприятно. Сталин прошел три зала, ничего не выбрал, постоял у большого телевизора с гравированной надписью "Великому Сталину от чекистов" (это был самый крупный советский телевизор, сделанный в одном экземпляре в Марфине), повернулся и уехал. А в общем прошел замечательный юбилей - такая гордость! такие победы! такой успех, какого не знал ни один политик мира! - а полноты торжества не было. Что-то, как в груди застрявшее, досаждало и пекло. Он откусил и пососал еще. Народ-то его любил, это верно, но сам народ кишел очень уж многими недостатками, сам народ никуда не годился. Достаточно вспомнить: из-за кого отступали в со-рок первом году? Кто ж тогда отступал, если не народ? Вот почему не праздновать надо было, не лежать, а - приниматься за работу. Думать. Думать - был его долг. И рок его, и казнь его тоже была - думать. Еще два десятилетия, подобно арестанту с двадцатилетним сроком, он должен был жить, и не больше же в сутки спать, чем восемь часов, больше не выспишь. А по остальным часам, как по острым камням, надо было ползти, перетягиваться уже не молодым, уязвимым телом. Невыносимее всего было Сталину время утреннее и полуденное: пока солнце восходило, играло, поднималось на кульминацию - Сталин спал в темноте, зашторенный, закрытый, запертый. Он просыпался, когда солнце уже спадало, умерялось, заваливало к окончанию своей короткой однодневной жизни. Около трех часов дня Сталин завтракал и лишь к вечеру, к закату, начинал оживать. Его мозг в эти часы разрабатывался недоверчиво, хмуро, все решения его были запретительные и отрицательные. |
