|
Очевидно, к нему и следовало примкнуть. От ужасных иркутских холодов Иосиф уехал на Рождество, и еще до начала японской войны был на солнечном Кавказе. Теперь для него начался долгий период безнаказанности: он встречался с подпольщиками, составлял листовки, звал на митинги - арестовывали других (особенно - несимпатичных ему), а его - не узнавали, не ловили. И на войну не брали. И вдруг! - никто не ждал ее так быстро, никто ее не подготовил, не организовал - а Она наступила! Пошли по Петербургу толпы с политической петицией, убивали великих князей и вельмож, бастовал Ивано-Вознесенск, восставали Лодзь, "Потемкин" - и быстро из царского горла выдавили манифест, и все равно еще стучали пулеметы на Пресне и замерли железные дороги. Коба был поражен, оглушен. Неужели опять он ошибся? Да почему ж он ничего не видит вперед? Обманула его охранка!.. Третья ставка его была бита! Ах, отдали б ему назад его свободную революционную душу! Что за безвыходное кольцо? - вытрясать революцию из России, чтоб на второй ее день из архива охранки вытрясли твои донесения? Не только стальной не была его воля тогда, но раздвоилась совсем, он потерял себя и не видел выхода. Впрочем, постреляли, пошумели, повешали, оглянулись - где ж та революция? Нет ее! В это время большевики усваивали хороший революционный способ эксов экспроприации. Любому армянскому толстосуму подбрасывали письмо, куда ему принести десять, пятнадцать, двадцать пять тысяч. И толстосум приносил, чтоб только не взрывали его лавку, не убивали детей. Это был метод борьбы - так метод борьбы! - не схоластика, не листовки и демонстрации, а настоящее революционное действие. Чистюли-меньшевики брюзжали, что - грабеж и террор, противоречит марксизму. Ах, как издевался над ними Коба, ах, гонял их как тараканов, за то и назвал его Ленин "чудесным грузином"! - эксы - грабеж, а революция - нэ грабеж? ах, лакированные чистоплюи! Откуда же брать деньги на партию, откуда же - на самих революционеров? Синица в руках лучше журавля в небе. Изо всей революции Коба особенно полюбил именно эксы. И тут никто кроме Кобы не умел найти тех единственных верных людей, как Камо, кто будет слушаться его, кто будет револьвером трясти, кто будет мешок с золотом отнимать и принесет его Кобе совсем на другую улицу, без принуждения. И когда выгребли 340 тысяч золотом у экспедиторов тифлисского банка - так вот это и была пока в маленьких масштабах пролетарская революция, а другой, большой революции ждут - дураки. И этого о Кобе - не знала полиция, и еще подержалась такая средняя приятная линия между революцией и полицией. Деньги у него были всегда. А революция уже возила его европейскими поездами, морскими пароходами, показывала ему острова, каналы, средневековые замки. Это была уже не вонючая кутаисская камера! В Таммерфорсе, Стокгольме, Лондоне Коба присматривался к большевикам, к одержимому Ленину. Потом в Баку подышал парами подземной этой жидкости, кипящего черного гнева. А его берегли. Чем старше и известнее в партии он становился, тем ближе его ссылали, уже не к Байкалу, а в Сольвычегодск, и не на три года, а на два. Между ссылками не мешали крутить революцию. Наконец, после трех сибирских и уральских уходов из ссылки, его, непримиримого, неутомимого бунтаря, загнали... в город Вологду, где он поселился на квартире у полицейского и поездом за одну ночь мог доехать до Петербурга. |
