Он ничего не ответил. Полицейский наклонился вперед и произнес:

- Мы приехали, сэр. - И он буквально переложил Дональда из своих рук в мои. У меня возникло ощущение, что это движение полицейского не только практическое, но и символическое. Потому что, передав мне кузена, он моментально повернулся, прошагал к машине и уехал.

Я помог Дону войти и закрыл дверь. Никогда и никого я не видел в таком пугающе подавленном состоянии.

- Я спросил, - начал он, - о похоронах.

Лицо окаменело, голос прерывался, будто его душили.

- Они сказали… - Он замолчал, жадно хватая воздух, потом попытался еще раз: - Они сказали… никаких похорон.

- Дональд!

- Они сказали… ее нельзя хоронить, пока не закончено следствие. Они сказали… следствие может длиться месяцы. Они сказали… что будут держать ее… в холодильнике…

Я испуганно глядел на него.

- Они сказали… - Он покачнулся. - Они сказали, тело убитого принадлежит государству.

Я не удержал его. Он сполз к моим ногам в глубоком обмороке.

Глава 3

Два дня Дональд пролежал в постели, и я своими глазами увидел, что такое прострация.

Нравилось это ему или нет, но теперь Дона пичкали успокоительными. Доктор приезжал утром и вечером, делал уколы и оставлял таблетки. Хотя я был скверной сиделкой и никудышным поваром, врач поручил мне ухаживать за Доном. Никого больше он бы не вынес.

- Только Чарльз, - сказал Дональд врачу. - Он не охает. Больше я никого не хочу.

Когда он бодрствовал, я почти все время сидел возле него и читал по лицу, как он борется со снотворными таблетками и как мучается, когда сознание просыпается и возвращается тот кошмар, в котором он живет. Дональд на глазах терял вес, мышцы на щеках ослабли, и кожа обвисла, контуры лица изменились, и это ярче слов говорило о тяжелой болезни. Серые тени под глазами стали угольно-черными и не проходили ни утром, ни вечером. Руки и ноги напоминали плети, бессильно болтавшиеся вдоль тела.

Я кормил нас обоих консервированным мясом и морожеными овощами из пакетов. Читал инструкции, как их сварить, и делал, как рекомендовали. Дональд каждый раз благодарил и ел, сколько мог, но вряд ли чувствовал вкус.

Когда Дональд спал, я рисовал. Обе картины. Печальный пейзаж не был больше печальным, а просто октябрьским. В поле за садом стояли три лошади, и одна из них щипала траву. Живописью такого рода я зарабатывал на жизнь. Вероятно, вполне удовлетворительная работа, а в рисовании лошадей меня вообще считали мастером. Такие пейзажи хорошо продавались, и в обычных обстоятельствах мой производственный цикл длился десять дней, и я выпускал товар, в котором только техника и ни капли души.

Портрет Реджины был лучшей работой, какую я сделал за последние месяцы. Она смеялась на холсте, веселая и счастливая - живая, или, по крайней мере, мне так казалось. Часто картины меняются, пока художник работает над ними, и в моем сознании день ото дня видение холста менялось. Кухня отходила на задний план, становилась темнее и не такой четкой, а центром теперь была яркая, сияющая Реджина. По-прежнему можно было догадаться, что она занята готовкой, но главной стала девушка, а не то, чем она занимается. В конце концов я решил нарисовать кухню только как впечатление, а девушка, которой уже не было, стала живой реальностью.

Если я не рисовал, то прятал картину в чемодан, потому что не хотел, чтобы Дональд неожиданно увидел лицо Реджины.

В среду вечером он спустился в кухню в домашнем халате, шатаясь от слабости, но пытаясь улыбаться и делать вид, будто пришел в себя. Он сел, выпил виски, наконец купленное в тот день, и стал наблюдать, как я мою кисти и чищу палитру.

- Ты всегда такой аккуратный, - заметил он.

- Краски штука очень дорогая.

Дрожащей от слабости рукой он показал на пейзаж с лошадьми, сохший на мольберте:

- Сколько стоит сделать такую картину?

- Исходные материалы около десяти фунтов.