— Если это не было любовью, что же тогда любовь? — настойчиво спросил он в другой раз, ласково обводя пальцем губы Санди, припухшие после недавнего порыва страсти.

— Просто вожделение, секс — только и всего! — отважно заявила она тогда и сделала все возможное, чтобы доказать это.

— Не поддавайся на заманчивые обещания уличных торговцев, — постоянно твердил он ей. — Они просто марионетки, с помощью которых организованная преступность обирает доверчивых туристов…

Тогда-то Санди и поняла, чего ему надо было на самом деле. Того же, чего и Крейгу, — ее денег. Только Джанфранко Грассо хотел заполучить еще и ее тело. Крейг хотя бы в сексуальном плане повел себя достойно. И на том спасибо.

— Я не хочу, чтобы мы становились любовниками, пока… до тех пор пока не надену тебе на пальчик кольцо, — нежно прошептал он ей в тот вечер, когда объяснился в любви, той любви, которой, как оказалось позднее, не существовало вовсе.

Смешно вспомнить, как Санди когда-то убивалась из-за его вероломства.

Пожалуй, острое чувство отвращения к себе самой, в которое ее ввергло предательство Крейга, объяснялось скорее пережитым по его милости унижением, чем разбитым сердцем.

Теперь, если она и вспоминала неудавшуюся помолвку, — что, надо признать, случалось все реже и реже, — то лишь с каким-то отстраненным недоумением: и что же она в нем находила? Отправляясь в Венецию, Санди твердо решила доказать себе: она вовсе не легковерная чувствительная дурочка, какой выставил ее Крейг, она никогда, ни за что больше не поверит ни одному мужчине, если тот вздумает клясться ей в любви.

Вернулась же она из поездки, донельзя гордясь собой, новой, хладнокровной, здравомыслящей Александрой Маккеллерс. Если мужчинам угодно лгать ей и предавать ее — на здоровье, она выучилась играть по их правилам, платить им той же монетой. Наконец-то стала взрослой женщиной — взрослой во всех отношениях. И поняла: можно не верить мужчинам, но при этом находить в них сексуальную привлекательность.

Зачем лишать себя удовольствия? Давно канули в прошлое времена, когда женщине приходилось подавлять чувственную сторону своей природы. Времена, когда женщина, прежде чем отдаться мужчине, должна была непременно уговорить себя, что любит его и что — самое главное — он тоже любит и уважает ее.

До сих пор я жила в допотопные времена, говорила себе Санди, руководствовалась давным-давно устаревшими правилами и еще более старомодными моральными принципами. Старомодными и идеалистическими. Что ж, с этим покончено. Наконец-то она проложила себе дорогу в настоящий мир, мир грубой действительности. Стала полноправным членом современного общества. А если мужчинам, точнее, одному конкретному представителю этого племени не по вкусу ее слова или поступки — значит, ничья, один — один. Право наслаждаться сексом ради секса прекратило быть чисто мужской привилегией. И коли Джанфранко Грассо это не нравится — ему же хуже.

Ну неужели он и вправду думал, что она клюнет на столь явную ложь?

Поверит, будто он действительно полюбил ее с первого взгляда?

В Венеции оказалось удивительно много людей его сорта: в основном студентов или, по крайней мере, утверждавших, будто где-то учатся, но на год прервали учебу, чтобы «поглядеть мир». Все они жили собственным умом, по большей части втираясь в доверие к простодушным туристам. В свете своей новой циничной умудренности Санди считала, что эти людишки лишь немногим отличаются от напористых прохиндеев, которые так настойчиво пытаются всучить покупателю просроченный товар.

Правда, Джанфранко Грассо, надо отдать ему должное, утверждал, будто в Англии, откуда он родом, ведет совсем иной образ жизни. Послушать его, так он читает лекции по экономике в каком-то престижном высшем учебном заведении, но взял отпуск, чтобы погостить у итальянских родственников.