Презрение

Я очень боялся, что посмотреть на нас сбегутся люди, но улица была пуста: все работали в поле. Только возле одного из домов стоял очень толстый человек и смотрел на нас из‑под руки.

– Он туберкулезный и ест собак, – сказал Вад.

Видно, в мое отсутствие брат не терял времени даром. Толстяк вышел на дорогу.

– Подожди, ребята, – сказал он. – Это чья собака?

– Наша, – ответил Вад довольно грубо.

– Что с ней?

– Ничего.

Но толстяк не обиделся.

– Крепко ее отделали. Сдохнет.

Мы не ответили и налегли на ремень.

Толстяк пошел следом.

– А здоровая, – бубнил он сзади. – Что твой телок. Кило на сорок потянет. И жиру до хрена.

Возле нашей калитки он сказал напрямую:

– Слышь, братва, отдайте ее мне, все равно сдохнет. Яму копать надо, возня. Я три сотни заплачу.

– Не продается, – сказал я. – Поищите в другом месте.

– Я уже их всех в поселке съел. Больной я, ребята, мне собачий жир нужен… Неужели вам жалко дохлятины?

– Жалко! – сказал Вад, и мы ушли в дом.

Из окна мы видели, как толстяк постоял еще немного, глядя на Рекса, потом взял палку и ткнул овчарку в бок. Рекс оскалил зубы. Толстяк бросил палку и ушел.

– Вари кулеш с салом, я пойду Рекса напою.

Я налил в миску воды и вышел во двор. Рекс лежал на животе, положив морду на лапу, и тяжело дышал. С его языка капала пена.

– Пей, – оказал я.

Рекс открыл глаза, посмотрел на меня и отвернулся.

– Пей, пей, – удивился я.

Но овчарка продолжала смотреть в сторону. Вышел Вад с чугуном.

– День не пил и не хочет.

– Ну‑ка! Дай! – Брат взял у меня миску и протянул ее Рексу. Рекс набросился на воду. Вад принес еще. Рекс выпил и ее.

Тут у меня появилась одна мысль.

– Принеси хлеба, – попросил я.

Вад принес. Я протянул овчарке кусок. Она отвернулась. Тогда дал хлеб Вад. Рекс жадно съел. Вад уставился на меня.

– Понимаешь, – невесело рассмеялся я, – этот чудак воображает, что мы ходили на какое‑то боевое задание, Ну и что я… вроде струсил… оставил одного с волками. . Он привык там, у партизан, что они всегда подоспевали ему на помощь. Но у них были ножи или автоматы, а у меня один будильник.

– Ясное дело, – сказал Вад.

– Посмотрел бы я, кто бы бросился на волков с голыми руками.

– Конечно, – сказал Вад.

– Но разве собаке объяснишь?

– Собака есть собака, – сказал Вад.

Но все‑таки было неприятно проходить через двор и видеть устремленные на тебя презирающие глаза. Пусть даже собачьи. Меня еще никогда никто не презирал.

Сладкое бремя славы

Утром мы не пошли в райцентр, так как надо было ухаживать за Рексом. Мы промыли его раны, залили йодом и забинтовали. Рекс чувствовал себя лучше, аппетит у него был неплохой, и он свободно управился с кулешом, который мы ему сварили. Но ел он по‑прежнему лишь из рук Вада. Я думал, что его презрение за ночь пройдет, и был удивлен таким злопамятством. Я даже пошел на не очень хороший прием. Я поджарил кусок сала и сунул его под нос овчарке. Рекс корчился и глотал слюни, глядя на сало, но так и не съел, пока я стоял рядом. Стоило мне отвернуться – сало исчезло.

Мы с Вадом хорошо позавтракали и отправились на пруд. Там по‑прежнему торчал лишь один Иван. Он ловил рубашкой селявок.

– Привет! – крикнул Вад.

Иван выронил рубашку.