– Ты была среди них?

– О да. Папа никогда не задерживался там, где кончалось золото. Он постоянно охотился за очередной богатой жилой.

Колин привлек ее к себе, обхватив рукой талию.

– Прошло много времени. Ты все еще скучаешь по отцу и брату?

Она уже рассказала ему о своем детстве, о том, как долго ждала Бена, мечтала, чтобы тот увез ее с фермы Белденов.

– Я едва помню папу. И Бена тоже. – Пожав плечами, Мэгги продолжила ровным голосом, как само собой разумеющееся: – В конце концов прошло пять лет. Я выросла, я уже не та чумазая девчонка в холщовых штанах и мужской шляпе.

Колин взял ее за подбородок, и она посмотрела на него. Несмотря на ее слова и равнодушный вид, в глубине ее глаз затаилась боль.

– Не надо прятать от меня обиды, Мэгги.

Горестно вздохнув, она прижалась щекой к его груди, а он погладил ее по голове, по мягким шелковистым рыжеватым локонам. Он вдохнул их свежий мускусный запах, и его захлестнула нежность; он вдруг почувствовал себя одновременно слабым и сильным.

– Моя бедная Мэгги. Когда я думаю, как с тобой обращаются, мне хочется… – Он крепко прижал ее к себе, как будто хотел защитить от жестокого мира. Мэгги, милая, гордая, одинокая Мэгги не знала, что делать, не имела ничего, кроме этих пустынных прерий и родственников, которым было все равно, счастлива ли она. – Поверь, я понимаю, как тебе трудно. Я… я ведь тоже чувствую себя одиноким – иногда. Мой брат и я… мы не дружим. А моя мама… – Он вдруг замолчал и внимательно посмотрел в ее зеленые распахнутые глаза.

– Продолжай, – прошептала она, и ее лицо смягчилось от готовности посочувствовать ему. Но он, вздохнув, покачал головой.

– Это не важно. Неужели ты не видишь? Абсолютно ничего не имеет ни малейшего значения. Ни мой брат Эмброз, ни дедушка. Даже эта гарпия Энн и тетя Виллона. Имеем значение только мы с тобой. То, как мы нашли друг друга, то, что мы чувствуем…

Они сидели обнявшись под ивами, и Нью-Йорк и все дела, которые ожидали его, показались Колину очень далекими. Да и для Мэгги ферма Белденов была сейчас далеко. Они находились одни в мире сумеречных теней. Колин снова взял ее за подбородок и всмотрелся в ее вспыхнувшее лицо.

– Ты прекрасна, – прошептал он и провел пальцем по ее трепещущим губам. Наклонившись, он поцеловал ее, вдыхая нежный запах вымытых волос и кожи. – Ах, Мэгги, ты не знаешь, что ты делаешь со мной, – простонал он.

«Нет, знаю, – подумала она, словно растворяясь в поцелуе. – Ты делаешь то же самое со мной – я перестаю мыслить, рассуждать. Ты приносишь радость, тепло и странное замешательство, от которого кружится голова».

Солнце село, их окутали фиолетовые сумерки. Крепко обнявшись, они забыли о мире, окружающем их, забыли все заботы.

Они старались встречаться при каждом удобном случае – утром у ручья, где она стирала белье, днем в прерии, где собирала коровьи лепешки, из которых получалось прекрасное топливо. Она собирала их в мешки из рогожи и болтала с Колином при ярком свете августовского дня. Прохладными и свежими вечерами он приходил к ней, и они вместе шли на свое любимое место, радуясь, что могут прикоснуться друг к другу, поцеловаться, тихо посмеяться, сблизив головы. Об их дневных свиданиях никто не знал, но вся семья была в курсе их регулярных вечерних встреч, и все – за исключением Эвана, слишком маленького, чтобы обратить внимание на то, как поглощена Мэгги своим молодым человеком, – имели на этот счет собственное мнение.

Тетя Виллона наблюдала за парочкой со смесью сомнения и надежды, не переставая удивляться: Мэгги – подкидыш, и вдруг этот богатый джентльмен с востока… Дядя Гарри смотрел на происходящее с истинным удовольствием.