Так открыто о своей вражде к Сильченко Дебрев еще не говорил с Седюком, хотя не стеснялся в оценках других руководителей. И всегда при этих разговорах Седюк сжимался и отмалчивался. Он мог поддерживать любую техническую беседу и спор, но не терпел личных дрязг. Кроме того, он знал самое главное — его отношение к людям было иное, чем отношение Дебрева. Увлеченный своим гневом, Дебрев обычно не замечал осуждающего молчания Седюка, ему казалось, что молчание это только подтверждает его, Дебрева, характеристики и выводы. Но Седюк понимал, что на этот раз отмолчаться не удастся. Он спросил:

— Что собираешься предпринять, Валентин Павлович?

— Как что? Бороться! Подняться всем фронтов на эту либеральщину. Люди теряют не только бдительность — элементарную честь советского гражданина. Поплевывают в потолок, когда война бушует у стен Сталинграда! Как можно это вынести? Я вчерне набросал доклад Забелину — требую назначения наркоматской следственной комиссии для проверки хода строительства. Думаю, человек десять отдадут под суд, в первую голову Зеленского, — сразу станет легче дышать. Для начала надо разнести всю эту бражку на комбинатской партконференции, которая открывается через неделю. Крепко надеюсь на тебя, подготовь хорошее выступление против Лесина и Зеленского.

Седюк сурово молчал. Дебрев с изумлением смотрел на него.

— Ты что, не согласен?

— Нет, — сказал Седюк твердо, — не согласен. Дебрев был так поражен, что некоторое время не мог ничего сказать и только молча глядел округленными глазами на Седюка. Потом он вскочил.

— Как так «не согласен»? — закричал он, останавливаясь перед Седюком. — Да ты отдаешь себе отчет в своих словах? Выходит, ты на стороне всех этих бездельников и шляп?

— Отчет в своих словах я себе отдаю, — возразил Седюк. — Все дело в том, что я не считаю их бездельниками и шляпами. Мне кажется, ты теряешь элементарную объективность, Валентин Павлович.

Дебрев возвратился к своему креслу. Он вытянул на столе волосатые, крупные руки, они дрожали, но он не замечал этого.

— Значит, элементарную объективность теряю? — сказал он мрачно. — Интересно, очень интересно! А в чем, разреши узнать, теряю?

— А возьми хотя бы того же Сильченко, — ответил Седюк убежденно. — Помнишь, ты мне говорил, что он не справится в Пустынном, что надо ехать тебе? Я верил, потому что никого не знал. А он справился, неплохо справился, разве можно это отрицать? Потом — Зеленский. Сколько можно его бить? Просто удивляюсь тебе, Валентин Павлович, неужели ты сам не видишь, что требуется не нажим, а инженерное решение, что-нибудь вроде газаринского электропрогрева? Думать нужно, а не размахивать кулаками. Дебрев уже овладел собой. Теперь он стремился прекратить этот неожиданно неудавшийся разговор.

— Ладно, иди! — бросил он. И, не удержавшись, сказал с горечью: — Всего мог ожидать, но не этого, чтобы ты переметнулся к Зеленскому и его бражке. Смотри, как бы и тебе заодно с ними не досталось на партийной конференции. Насколько я знаю, народ настроен по-боевому, на прошлые заслуги смотреть не будет, потребует от каждого руководителя, чтоб, наконец, руководили, а не болтали.

— Может, и достанется, — ответил Седюк, пожимая плечами. — Я не болтаю, а работаю, Валентин Павлович, а в работе и промахи случаются, законно, если взгреют за них.

После ухода Седюка Дебрев дал волю своему гневу. Он заперся в кабинете и в мрачном раздумье шагал по ковровой дорожке. Он был потрясен. Неожиданное сопротивление Седюка было ему еще тяжелее, чем вся начатая им война, чем все нападки на него со стороны его врагов.