— И хорошо сделаете, если уснете, — сказал Седюк.

— Именно, — подтвердил Непомнящий. — Сон на открытом воздухе укрепляет здоровье. Наука установила, что час сна заменяет триста калорий пищи. До Ленинска вы вполне можете принять полторы тысячи калорий сна. Я сейчас так размещу вещи в вашем углу, что вы заснете, как на пуховой перине, и будете видеть детские сны.

Он вправду очень ловко и умело разместил чемоданы, тюки и свертки. Получилось нечто вроде настоящей постели, и Варя с наслаждением на ней вытянулась. Ногам, утомленным от сидения на корточках, стало легко, а в голове от еды и усталости зашумело, как от водки. И, еще не заснув, сквозь дремоту, она слышала, как на платформу влезали пассажиры, ощутила по мягкому и широкому теплу, повеявшему от борта, что рядом с ней уселся Седюк. Потом раздались свистки, удары колес о стыки. Свежий ветер мягко обдувал ее лицо. Это была лучшая минута сна, потому что затем все резко изменилось: солнце пропало, полил ледяной дождь, а из туч вырвались черные самолеты со свастикой на крыльях — из брюха у них вываливались похожие издалека на личинок, крутящиеся, со свистом падающие бомбы. Она бежала по пустынному бульвару, мимо закрытых наглухо домов, ноги ее подкашивались от бессилия и ужаса. А кругом взлетали беззвучные, как в немой кинокартине, облачка разрывов, и временами — тоже беззвучно — падали стены домов и целые дома. Последнее, что она помнила, было наклонившееся над ней в испуге и смятении доброе, до боли знакомое лицо. Чьи-то руки трясли ее за плечо.

— Вставайте, Варя! Подъезжаем к Ленинску. Она вскочила, испуганная, ничего не понимающая.

Огненно-красная тундра уходила в сторону. Поезд шел по склону горы. Вершина ее больше чем на полкилометра поднималась над равниной. Впереди вставали новые горы, белые от снега. Потом дорога углубилась в лес. Лес был странен и неожидан. Карликовые деревья, искривленные и согнутые, стелющиеся по земле, как смятые бурей травы, тесно жались, наползали одно на другое, как бы схватившись в ожесточенной драке за место. Но по мере того, как поезд углублялся в горы, лес менялся и вырастал, деревья выпрямлялись, раскрывали свои кроны. Варя с удивлением и радостью стала узнавать среди них березу, ель, ольху, плакучую иву — знакомый с детства лесной народ.

— Ленинск! — крикнул чей-то голос на платформе.

За поворотом дороги открылся поселок — фабричные здания, каменные и деревянные дома, пожарные вышки, мачты радиостанции. Была видна широкая улица, по ней неслись автомашины, рысцой трусили лошади, впряженные в брички.

Поезд, свистя и сбавляя ход, подкатил к деревянному двухэтажному зданию с вывеской: «Ленинск-1». Пассажиры спрыгивали на землю, тащили свои вещи, кричали отчаянными голосами, словно они не приехали, а собирались уезжать и могли опоздать к поезду.

У самого вокзала стояло несколько машин и грузовых телег. Встречающих не было, кроме высокого седого человека, сидевшего в телеге. Он всматривался в пассажиров, слезавших с платформы, и, увидев Романову, крепко обнял ее, поцеловал в щеку, а она, прижавшись головой к его плечу, заплакала горькими старческими слезами.

— Ничего, Анна Ильинична, ничего! — говорил седой человек, сам всхлипывая. — Не у нас одних горе, тут слезами не поможешь. Успокойся, Анна Ильинична!

На них смотрели с удивлением — встреча больше напоминала горестную разлуку, чем радостное свидание. Потом седой человек взял чемоданы и понес их, идя рядом с женой.

— Это, Романов, Василий Евграфович, конвертерщик с Кавказа, — сказал кто-то громко.

К вокзалу подкатила старенькая «эмка», из нее вылез худой человек в военном кителе и распахнутой шинели и пошел вдоль поезда, внимательно оглядывая пассажиров.

— Скажите, пожалуйста: кто будет Михаил Тарасович Седюк? — спросил он у Вари.