Конечно, одиннадцать линейных крейсеров и десяток маломерных, недостаточно вооруженных «кораблей стены», которым все равно не место в настоящей стене, были не столь уж высокой платой за удержание звездной системы. Если, конечно, – в чем он старался себя убедить – ее вообще имело смысл удерживать. Разумеется, первое сражение при Сибринге не остановило монти и даже не помешало преемнику Тейсмана потерпеть поражение во втором сражении, а в конечном счете не спасло Звезду Тревора, но на худой конец это замедлило продвижение противника, которому пришлось отправить с полдюжины дредноутов на ремонтные верфи. В условиях, когда победы Народного Флота можно было пересчитать по пальцам, такой успех был бесценен для поднятия боевого духа. По крайней мере, именно это говорил себе Тейсман всякий раз, когда вспоминал о девятнадцати тысячах погибших.

 За эту пусть и не блестящую, но победу правительство увешало его грудь медалями – после чего спровадило сюда, в Барнетт. Некогда это и вправду был мощный узел стратегической обороны, однако сейчас Тейсман был обречен на поражение вне зависимости от своего мужества и изобретательности. А если учесть, что БГБ отнюдь не оставило привычки отстреливать потерпевших поражение командиров, напрашивался вывод: Комитет общественного спасения принял решение отказаться от услуг некоего Томаса Эдварда Тейсмана.

 Хмыкнув снова, на сей раз с оттенком горького удивления, он вернулся к письменному столу и уселся в свое чересчур удобное кресло. Возможно, сказал себе адмирал, ты настроен слишком пессимистично. Конечно, при нынешнем положении дел в Народной Республике пессимизм всяко более оправдан, нежели оптимизм, однако не исключено, что кооптация Эстер МакКвин в Комитет общественного спасения является благоприятным знаком.

 Правда, по здравом рассуждении надежда была слабой. Эстер предстояло стать единственным представителем военных в Комитете, а она при всем ее блистательном флотоводческом даровании и во время правления Законодателей проявляла явные политические амбиции. Оказавшись среди гражданских политиков, она, скорее всего, окунется с головой в омут интриг и вряд ли станет заботиться о проблемах флота. Но даже если это не так, и адмирал МакКвин решится отстаивать интересы Флота в Комитете, едва ли она захочет – да и сможет – спасти шкуру Тейсмана.

 Рассуждая так, он, однако, не мог загасить теплившуюся надежду. В конце концов, при всех своих личных недостатках она являлась флотским офицером более сорока стандартных лет, и подчиненные всегда относились к ней лояльно. Возможно, она вспомнит, что лояльность – палка о двух концах… или осознает необходимость укрепления Флота, хотя бы в целях усиления личной политической опоры.

 Томас опять хмыкнул, досадуя на мазохистскую необходимость верить, что Республика может уцелеть, находясь под властью ополоумевших маньяков, и загрузил новый файл. Возможно, его посадили на корабль без двигателя, неуклонно рушащийся в гравитационный колодец, но это ничуть не меняло простого факта: он обязан делать все от него зависящее, пока не…

 Его размышления прервало тихое жужжание коммуникатора. Он нажал клавишу приема, и вместо аккуратных блоков чисел и букв на переключенном в режим связи экране появились лица. Черноволосая, кареглазая гражданка капитан Меган Хатауэй, начальник его штаба, и гражданин коммандер Уорнер Кэслет, начальник оперативного отдела. Тейсман едва скрыл гримасу, ибо присутствие в его штабе Кэслета служило еще одним доказательством решения Комитета обойтись в дальнейшем без гражданина Томаса Тейсмана.

 Сам Кэслет ни в чем виноват не был, и лично против него Тейсман ничего не имел: в нормальных обстоятельствах он был бы рад иметь под своим началом столь способного офицера.