«По крайней мере, темницу мне предоставили комфортабельную, – сказал он себе. – Жаль только, что в придачу к ней не нашлось еще и несколько кораблей.»

 Он сморщился, когда знакомые мысли потекли по проторенной дорожке. Разумеется, он был далеко не единственным флотоводцем, который испытывал нужду в большем тоннаже: просто его нужда была более острой… хотя по правде сказать, он знал, что высшие власти уже списали и его самого, и его людей в расход.

 Разумеется, напрямую никто ничего подобного ему не говорил. В последнее время так дела не делались. Офицерам давали совершенно невыполнимые задания, приказывая удерживать укрепления, обреченные на капитуляцию; при этом все знали, что в случае «провала» за потерпевших поражение ответят их семьи. Тейсман не отрицал, что подобные меры действительно побуждали многих сражаться до последней капли крови, однако издержки такого подхода были слишком велики не только с моральной, но и с чисто военной точки зрения. Офицеры, знавшие, что их родные являются заложниками, а сами они, как бы отважно ни сражались, все равно не смогут одержать победу, частенько впадали в отчаяние. Тейсман не раз видел таких офицеров, ибо ему и самому многократно приходилось стоять насмерть, вместо того чтобы предпринять разумный, с тактической точки зрения, маневр. По той простой причине, что народные комиссары, ничего не смыслившие в военном деле, могли счесть маневр неоправданным отступлением. Результатом были катастрофические потери как техники, так и обученного персонала, однако объяснить болезненно очевидный факт служащим Бюро государственной безопасности представлялось решительно невозможным. Кроме того, Тейсману все чаще приходило в голову, что высшее руководство относится к нему с особым подозрением в силу отсутствия у него семьи. Поскольку офицер, не имевший близких, в меньшей степени поддавался устрашению, за ним устанавливали особо жесткий надзор с целью выявления малейших признаков «измены».

 Хмыкнув, адмирал позволил спинке кресла вернуться в вертикальное положение, после чего поднялся и стал мерить шагами свой огромный кабинет, размышляя о смехотворности сложившейся ситуации. Томас Тейсман появился на свет пятнадцать дней спустя после того, как его матери, незамужней долистке, исполнилось шестнадцать лет, и за прошедшие годы он не раз задумывался о том, какой же она была. Единственное, что от нее осталось, это голографический кубик с изображением худенькой девушки-подростка в типичном для ее среды броском, но дешевом наряде, злоупотребляющей яркой косметикой, какая оставалась популярной у долистов и по сию пору. Несмотря на безвкусную одежду и макияж, ее можно было назвать почти хорошенькой, а лицо выдавало наличие ума и характера. Если бы мать повзрослела, получила настоящее образование и стремилась хоть немного улучшить свою жизнь, она, возможно, сформировалась бы в человека, с которым он был бы рад познакомиться. Однако возможности выяснить ее дальнейшую судьбу ему так и не представилось, ибо до того как ему исполнилось шесть месяцев мать сдала его в государственный приют. Больше он ее никогда не видел и даже голограмму получил лишь благодаря тому, что старшая матрона приюта сохранила кубик в его вещах – в нарушение инструкции…

 «Ну что ж, – сказал себе адмирал, потирая глубокий шрам на левой щеке, – может, оно и к лучшему. Поскольку я никогда не встречался с ней и даже не знаю, жива ли она, Бюро госбезопасности не станет угрожать расстрелять ее, чтобы добавить мне служебного рвения. Да и вообще вряд ли они будут меня сейчас запугивать.»

 Снова скривившись, он остановился у дверей и обвел взглядом помещение, служившее сердцевиной его обреченной крепости.

 Столь роскошного кабинета у него не было никогда в жизни, но обстановка помещения соответствовала ценности подлинного нервного центра системы Барнетта.