— Что, ребята, плохое тут житье? — спрашивал иногда Николай Петрович, проходя по казарме.

— Плохое, ваше высокоблагородие, — отвечали ему.

— Крепитесь, скоро пройдет. Только не хворайте у меня, а то беда.

Но ребята крепились, и дождались солнечных дней. Все кругом зазеленело, все оживилось. Грязь скорехонько высохла, казармы целыми днями стояли настежь, постели, одежда и все высохло.

Глава III

КОЛЯ САРТОВ УЕЗЖАЕТ

Смерть доктора. — Старик кальянщик. — Бирюзовая серьга. — Больной солдат. — Грабеж и убийство. — Коля в Ташкенте и Верном.

ругом передового форта стало так хорошо, что теперь-то бы и пользоваться жизнью, а на деле-то вышло не так. У двух солдатиков заболела голова, и на другой день их привели в госпиталь, а там, смотришь, и пятерых привели, и начали наши солдатики переезжать из казармы-то в госпиталь.

Долго крепился Николай Петрович, но и его раз утром денщик застал в бреду.

Что делать? Положили его в отдельную хату, и стал его лечить фельдшер Кованько.

— Плохо дело, плохо! — говорил его приятель капитан, постоянно навещавший его.

И, действительно, плохо было дело Николая Петровича, постоянно бредившего женой и сартенком.

— Иван Семенович, — проговорил он однажды, очнувшись при приходе капитана, — плох я, слаб, могу не встать. Пожалуйста, пошли Колю… сарта… что я принял… к жене в Ташкент… непременно…

Через неделю товарищи опускали тело доктора, которого все так любили, в могилу.

Воля его была в точности исполнена.

Прислонясь к самой горе, стояла крошечная избушка или, лучше сказать, мазанка, сделанная из глины, перемешанной с мякиной. В единственной комнатке этой мазанки было полторы сажени длины и сажень ширины, но стены, потолок и пол были тщательно вымазаны глиной. Посреди одной из стен, выходившей на большую дорогу, было оставлено квадратное отверстие, служившее и выходом, и окном, и дымовой трубой. В ненастную погоду отверстие это завешивалось кошмою. В самой середине комнаты, на полу была вырыта ямка, и в ней постоянно тлели горячие уголья. Зимою обитатели мазанки грелись около этих угольев, а летом они нужны были для хозяйской торговли. По стенам на вбитых деревянных колышках висели хозяйские одежды, а в углу на полу лежала старая кошма (или войлок), покрытая двумя ватными ситцевыми одеялами, и в самом углу торчала маленькая грязная подушка в виде цилиндра. Этим и ограничивалась вся внутренняя обстановка мазанки, в переднем углу которой стояло два мешка: один с табаком, а другой с рисом.

В этой землянке спокойно жилось восьмидесятилетнему старику и веселой внучке его, девочке лет шести, по имени Тилля. У Тилли был друг — маленькая мохнатая, кривоногая шавка, ни на минуту не покидавшая свою черномазую, черноволосую госпожу.

Перед входом в мазанку, на чисто разметенной площадке был разостлан коврик, и стоял длинный всегда готовый кальян. Кальян — это трубка, длинный мягкий чубук которой проходит через сосуд с холодной водой. Кальян был единственным доходом старого деда. Все проезжающие и прохожие по бухарской дороге непременно останавливались и затягивались раза два-три крепким табаком. За такое удовольствие платилось всего только по одной чеки, то-есть по одной четверти нашей копейки, а старик с внучкой и шавкой безбедно жили на эти чеки.

Бухарская дорога постоянно оживлена. Вот старик заслышал звон колокольчиков и торопливо набивает и приготовляет свой кальян. Это идет караван из Бухары в Ташкент, и погонщики, конечно, остановятся, чтобы затянуться. Арбы высоко нагружены, и все арбенщики, т. е. извозчики, непременно забегут к старику.