Папа подошел к мотоциклу под автомобильным навесом. Старичок, сидевший на полу и слушавший по радио новости, бросился отворять ворота. Папа припал к мотоциклу и с ревом выскочил на улицу.

Мама и Тата встали со своих мест и, тяжело ступая по лестнице, поднялись в дом.

– Можно я пойду? – спросила я у Бабушки-королевы.

Все это время я делала ей массаж, и руки уже ныли от напряжения. Бабушка охнула и, кивнув, перевернулась на спину.

– Хорошая девочка, – пробормотала она, пытаясь сесть. Я помогла бабушке, подперев ее спину своей. – Все это зачтется тебе в следующей жизни.

– Как думаешь, где Ом Бао? – шепотом спросила я.

Бабушка посмотрела на меня, но ее взгляд ничего не выражал. Похоже, ее заботила только следующая жизнь, а нынешней попросту не существовало. Интересно, подумала я, она вообще знает, что идет война?

– Люди воюют… – начала я.

– Я знаю, – прошелестела Бабушка-королева. – Нас останется столько, сколько поместится в тени баньяна…

– Что? – Я изумленно уставилась на нее. Бабушка-королева не только с виду напоминала какое-то неземное существо – порой она даже разговаривала на непонятном языке. – Взрывы, – пыталась объяснить я. – Ты разве не слышишь? Должно быть, Ом Бао на голову упал снаряд…

Я осеклась, вспомнив слова Кормилицы: «Прежде чем сказать что-нибудь, пошевели языком из стороны в сторону семь раз – так у тебя будет время подумать, стоит ли вообще открывать рот». Я подвигала языком семь раз, хотя, наверное, было уже поздно.

– Нас останется столько, сколько поместится в тени баньяна, – повторила Бабушка-королева. И почему сумасшедшим людям непременно надо все повторять? – Война не кончится. Спастись можно только здесь… под баньяном.

Старичок ходил с ножницами по саду и стриг деревья и кусты. Избавил от лишних листьев этлингеру, чтобы ее похожие на пламя цветы росли, ничем не стесненные. Обрезал розы. Перевесил кашпо с орхидеями – чтобы наутро те, что еще не зацвели, получили свою порцию солнечного света.

Наступила ночь, но ни папа, ни Ом Бао все еще не объявились. Закончив работать в саду, Старичок подмел шипы и поломанные ветки. Он собрал в корзину опавшие лепестки франжипани – белые, желтые, красные. Подарок к возвращению Ом Бао. У франжипани аромат ванили – любимой специи Ом Бао. Каждое утро Старичок клал благоухающую ветку на подоконник Ом Бао – в знак признательности за ее доброту. А сколько раз вечером, переделав все дела на кухне, она тайком приносила ему десерты. Она думала, никто не видит и не слышит. Это из-за ее лакомств Старичок лишился почти всех зубов. Их любовь была скрыта от посторонних глаз, но я, подглядев сквозь щели в стенах и дверях, заметила ее – во взглядах, которыми они украдкой обменивались весь день, в его утренних цветах и ее вечерних десертах. Сегодня, дожидаясь подругу, Старичок собрал лепестки с земли. Он, как и я, думал, что Ом Бао мертва. Сказав это про себя, я тут же пошевелила языком семь раз…

…а потом еще семь раз.

– Здесь пепел – мы сожгли ее любимые вещи. – Папа, кивнул на серебряный сосуд, который бережно сжимал в руках Старичок.

Неужели вещи, ставшие пеплом, – все, что осталось от Ом Бао? Когда на рассвете Старичок собирался в храм, он взял с собой мешок. Я не спросила, что внутри. А теперь представила, как он положил туда коробочки со специями, деревянные ковши и лопатки, цветы франжипани…

– Атяр бросил их в огонь. Вместо тела… – объяснил папа. У него был усталый вид.