Однажды я прочёл в английской газете предложение о Черчилле, которое крепко засело в памяти. «Каково бы ни было его место в истории», — говорилось в нём, — «место в легенде ему обеспечено». Мне представляется это хорошо сказанным. Среди своих соотечественников Черчилль уже сегодня — легендарный образ. И если наша цивилизация в конце концов всё же должна будет прекратить своё существование в атомной катастрофе, так, что от неё ничего не останется, и в каком–то дальнем уголке Земли всё должно будет начаться сначала, то я мог себе представить, что даже там будет появляться смутный образ человека, который в великом Прежде, совсем уже перед концом, перед атомным всемирным потопом, ещё раз подобно всем великим прошлого заключал в себе всё.

Это был человек, который всегда возвращается,

Когда время ещё раз свою ценность,

Которая хочет прекратиться, сводит воедино.

Тогда ещё поднимает некто всю его тяжесть

И бросает её в бездну своей груди.

У бывших до него были страдания и наслаждения;

Но он чувствует ещё лишь массу жизни,

И что он всё охватывает как один предмет,

Лишь бог остаётся властен над его волей:

Он любит его своей возвышенной ненавистью

За эту недосягаемость.

(Райнер Мария Рильке, «Книга уроков»)

(1974)

То, что без Штреземанна возможно не было бы пробуждения от кошмара 1923 года, вскоре никто больше не желал признавать.

Лорд д'Абернон, британский посол в Берлине в двадцатые годы, пометил в своём дневнике о Густаве Штреземанне: «Первое впечатление: он мог бы быть братом Уинстона Черчилля. Такой же облик, волосы — кожа — цвет глаз. Сходство в темпераменте и в духовном облике. Оба блестящие, смелые и отважные; в обоих более чем безрассудной отваги…. Никаких полутонов; никаких расплывчатых очертаний». И при другом случае: «Бесспорно великий человек — и он тоже это знает».

Этот великий человек сегодня в Германии, несмотря на множество попыток возродить память о нём, наполовину забыт. При этом он без сомнения был сильнейшим политическим талантом, какого произвела Германия между Бисмарком и Аденауэром. Если в качестве масштаба взять год рождения, то он тем самым будет помещён во времени не совсем корректно, поскольку сбивающим с толку образом он на два года моложе Аденауэра. Лишь на 1978 год выпадает столетие со дня его рождения; следующий за ним год правда уже пятидесятилетие его смерти. Тем не менее с исторической точки зрения он стоит между Бисмарком и Аденауэром: у Штреземанна было его великое время после Первой мировой войны; Аденауэр, хотя и старше него, взошёл в зенит лишь после Второй мировой. Оба знали друг друга хорошо и не были высокого мнения друг о друге: так порой бывает у великих людей.

Штреземанн и Аденауэр оба унаследовали катастрофы; и оба сделали — можно сказать: почти в мгновение ока — из катастрофы нечто вроде золотого века: Штреземанн «золотые двадцатые годы», Аденауэр «пятидесятые», которые для многих сегодня уже имеют золотой отблеск. Различие при этом говорит скорее в пользу Штреземанна: он также спас единство Германии. Аденауэр этого сделать не смог, серьёзно вовсе и не пытался.

То, что германскому единству существовала угроза уже после Первой мировой войны, исчезло из немецкого исторического сознания. Чтобы снова вызвать это в памяти, нам следует вернуться в год 1923.