Алекс спросил:

— Ты так уверен, что дело дойдет до восстания?

— Так же уверен, как и ты! А если бы у нас с тобой это было не так, я бы и сам стал кричать: «За Веру!»

Алекс непроизвольно поежился. В свое время он слышал этот фанатичный крик и видел, как развевались зеленые знамена и орды правоверных с горящими глазами бросались на ружья, вопя… Он не забыл этого.

— Кто стоит за тем, что происходит? Индуисты или мусульмане? Или это работа иностранцев — русских или иранцев?

Нияз засмеялся и сделал рукой отрицательный жест.

— Здесь много русских шпионов и иранских тоже. Они, руссы, хитрят со всеми, как это у них в обычае — но всегда против твоего народа! И, несмотря на полицию и правительственных шпионов, они все еще бродят по стране, даже до самых стен Дели, принося деньги, оружие и много обещая, и их обещания и слова открыто печатаются в индуистских газетах. Но с их словами мало считаются: они помогают раздуть огонь, и все. Нет, то, что идет, это Восход Луны. Мы, когда-то считавшиеся великими в этой стране, потеряли почти всю свою власть, и восстание послужит нам так, как не может мир. Это будет джихад. И я думаю, что он близок. Ты помнишь ночь землетрясения в Хоти Мардан?

Алекс кивнул. Он слишком хорошо понимал, что имеет в виду Нияз, потому что в последнее время эта мысль не раз приходила и ему самому. Больше семи лет прошло с той ночи, о которой говорил Нияз, но он никогда не забывал странного, ожидающего затишья, предшествовавшего яростному землетрясению, или того, как собаки и лошади чувствовали, что должно произойти, и своим визгом, ржанием и дрожью пытались предупредить тех, кто не понимал, что происходит. Алекс снова чувствовал такое же зловещее, жутковатое затишье. Но это затишье не могло продлиться долго, и первые отдаленные раскаты грома донеслись из далекого Бенгала.

То, что отчетливо представил себе Алекс сразу после небрежного отзыва Нияза о смазке на пыже, — факел, который правительство бездумно вложило в руки Кишана Прасада и подобных ему, — воспламенило горючее, которое уже было приготовлено. И горючее было сухим.

В то самое январское утро, когда лунджорский гарнизон весело отправился на утиную охоту в Хазрат-Баге, человек низкой касты, ласкар, работавший на снарядном заводе в Дум-Думе около Калькутты, остановил сипая высокой касты в самый жаркий час дня, умоляя о глотке воды из лота — небольшого медного кувшина для воды, который обязательно носили с собой все индуисты и тщательно хранили от осквернения. Сипай уставился больше с изумлением, чем с гневом, на того, кто осмелился на такую возмутительную просьбу.

— Как это можно, глупец? Я брамин, и моя каста запрещает это.

— Каста? Что такое каста? — усмехнулся ласкар. — Пыжи, которые мы здесь готовим, осквернены жиром свиней и коров, и скоро вы все будете, как один — без каст — когда будут розданы новые винтовки по войскам и вам каждый день придется откусывать кончики пыжей.

— О чем ты говоришь? — заплетающимся языком спросил сипай. — Повтори еще раз!

Ласкар сделал это, еще и приукрасив свой рассказ, и сипай не стал дожидаться конца, а побежал к своим товарищам. Вот наконец и нашлось доказательство двуличия чужеземцев! Ненавистная политика завоевания и упадка, подавление обычая самосожжения жен, свержение царей и сокращение жалования, уменьшение власти и привилегий — ничто по сравнению с этим; ибо это ударяло по самым глубоким верованиям людей и разрушало их души.