«Может быть, мне в каждой тени чудится угроза? — подумал Алекс. — Этот человек умеет петь. Но это могут делать многие русские. Театральные труппы редко добираются дальше Калькутты или Мадраса, а эти люди были в Лакноу. Ну, ладно, по крайней мере, теперь мы будем знать, с кем он встретится на дороге и о чем будет говорить, и Фрейзер сможет разобраться с ним в Дели».

Алекс больше не приходил ужинать в резиденцию и не ездил на конные прогулки с Винтер. Иногда он на несколько дней пропадал из своего бунгало, потому что все больше свободного времени проводил в деревнях, собирая информацию между своими служебными обязанностями и делая все, что в его власти, чтобы успокоить тревогу, которую чувствовал за каждым вопросом и осторожным приветствием.

Крестьяне передавали ему слухи — такие же истории, как та про перемолотые кости, которые якобы перемешаны с правительственной мукой, — а он опровергал их, объясняя и успокаивая, и слушатели соглашались с ним. Да, да, он был прав. Его честь, господин был прав. Это просто сказка, неправда. Сказка, которую распространяют злые люди, чтобы напугать простаков… Но он знал, что они не ели муку и она лежала и гнила на запечатанных правительственных складах и фурах.

Он не мог достучаться до них. Они мыслили не по западному образцу. Они повиновались приказу, если он подкреплялся силой, но это не означало, что он был для них приемлем сам по себе. Они уважали Алекса, и многим из них он нравился, но он был ферингхи — чужеземец. Между ними лежала непреодолимая пропасть, и они беспомощно смотрели друг на друга с обеих сторон, глядя на одни и те же вещи в совершенно разном свете и взвешивая их по разным стандартам, так что казались столь же непохожи друг на друга, как река и камень. «Есть ли где-нибудь точка соприкосновения? — думал Алекс. — Есть ли где-нибудь нейтральная земля?» Но рядом с ним был Нияз, который был таким же его другом, как и Уильям. Как можно было объяснить эту крепкую дружбу с человеком его возраста, который отвернулся от своей нации, чтобы служить инородцу?

Однажды вечером он задал этот вопрос Ниязу, когда они лежали среди высокой травы, ожидая, когда мимо них пройдет стадо антилоп на расстоянии выстрела (они остановились на привале и охотились ради пропитания), и Нияз легко ответил:

— Я попробовал английской соли.

— Это не ответ. Многие ели это, но хлеб, который съеден, легко забывается.

Нияз пожал плечами.

— Мы братья, ты и я. Кто скажет, почему? Если б я был индуистской собакой, я бы сказал, что в другой жизни мы были близкими друзьями или родственниками, потому что я не встречал никого из твоего народа, чьи мысли были бы мне понятны — или чьи мысли я хотел бы понимать. А тебя я все-таки понимаю.

— А если будет кровавая битва, и это может случиться, ты останешься со мной, чтобы драться против своего народа?

— Бешак! — ответ был незамедлителен. — Я обязан тебе жизнью, а ты мне. Одно это уже связывает нас такой веревкой, которую трудно перерезать. Теперь тихо! Они идут…

Нияз принес копию листовки, которая бродила по городу, призывая мусульман приготовиться к джихаду — священной войне.

— Она ходит по рукам магометан, — сказал Нияз. — В мечетях тоже проповедуют джихад. Я еще слышал, было обещано, что Газиуд-дин Багадур Шах, царь Дели, вернет себе трон, так что в Индии снова будет править потомок Великих Моголов.

— А что говорят индуисты, когда слышат такую речь? — спросил Алекс.

— О, они не имеют ничего против. И это странно, потому что они не хотят, чтобы мы снова управляли ими, как уже было однажды. И все-таки они говорят, что лучше примут мусульманина, потому что он индиец, а не чужеземец. Сокундра Дулкхан (Александр Великий), — Нияз с улыбкой посмотрел на Алекса.