Винтер не обратила внимания на эту реплику.

— Поэтому вы хотели, чтобы я поехала в горы? И учили меня стрелять? — спросила она, по-женски перескочив с общих тем на личные.

— Да, — коротко сказал Алекс и ограничился этим.

Винтер поднялась и одернула серые складки своей юбки. Она сказала довольно легко:

— Я подумаю об этом.

Она повернулась, чтобы уйти, но вспомнила о гусе. Мгновение она колебалась, потом несколько застенчиво сказала:

— Этот… это гусь. Конвей думал, что он подстрелил его. Могу я взять его назад? Тогда, может быть, он не будет так…

Она смолкла, мучительно покраснев, и прикусила губу, почувствовав внезапный стыд за свое желание пожаловаться на недостойные манеры своего мужа. Но Конвей будет в ярости, а она не могла вынести скандала именно сейчас.

Алекс смотрел за полетом дикой утки, которая взлетала от воды, и утвердительно кивнул, не поворачивая головы.

Он не оглянулся, когда она уходила, но слышал, как шуршит под ее ногами высокая трава, и стоял неподвижно, слушая, пока этот звук не стих, и лицо его было искаженным и бледным в резком солнечном свете.

«Почему, — вопрошал Алекс, и он часто обращался к небесам с этим отчаянным вопросом, — это должно было случиться именно со мной?»

Через полтора часа прозвучал рог, вызвав странное эхо над водой. Слуги и охотники подбирали мертвую дичь и возвращались к тентам, где их ждали напитки и закуска. В течение оставшегося дня они охотились на куропаток на открытой местности к западу от озера, предоставив уткам снова устроиться на нем, и вернулись к дамбам только вечером.

Алекс за этот день успел переговорить с Кишаном Прасадом и с бригадным комиссаром. Вместе с Кишаном Прасадом они поднялись на гребень низкого каменного холма, с которого открывался вид на дальнее озеро, и там он без обиняков повторил Кишану Прасаду то, что уже говорил утром Винтер, — что Британия вышлет новые полки, которые займут страну, если нынешнее правительство падет.

— Если падет правительство, этого будет достаточно, — сказал Кишан Прасад. — Если я доживу до этого, то смогу умереть довольным.

— Но мы все же удержим Индию, — сказал Алекс. — Если на это уйдет год, пять лет, десять, двадцать! Мы все равно будем продолжать войну с вами, хотя бы ради одного — ради женщин. Если произойдет восстание, то ваши друзья будут беспощадно убивать наших женщин и детей. Кто знает это лучше тебя, побывавшего в Канвае? Ты не сможешь этому помешать, и это единственное, чего не простят мои соотечественники. Все остальное, может быть, но не это. Их смерть вызовет ненависть и ярость, которые будут искать лишь мести и не успокоятся, пока не получат ее. А эта месть падет на головы невинных, как и на виновных, потому что ярость ослепляет людей. Я видел, как неистовствуют солдаты, это зрелище не из приятных. В итоге твои люди пострадают больше всех, и при этом напрасно, потому что от нас вы не избавитесь.

Он прочитал выражение на лице Кишана Прасада и сказал более спокойно:

— Ты не веришь в это из-за того, что видел в Крыму. Но это правда. Мы будем присылать сюда новые и новые британские полки.

— Вы сочтете это слишком дорогостоящим, — сказал Кишан Прасад. — Ваша королева и ее министры скажут: «Оставьте их в покое. Дело того не стоит».

— Никогда. Ты не понимаешь. С каждым днем мы становимся все богаче и могущественнее, и наша гордость не позволит нам стерпеть подобное оскорбление. Может быть, когда-нибудь придет время, когда мы будем думать так, как ты сказал, и прекратим войну. Но не сейчас. Еще рано.

— Тогда я подожду до того дня, — тихо сказал Кишан Прасад.