— Как больной?

Присел у изголовья, вгляделся. Он знал, что рак уже проник во все органы Сергея Ильича, знал, что шансов выжить нет никаких, но глядел на друга и поражался: ясный взгляд, спокойная улыбка, даже румянец появился. Вдруг Бог — или Высший Разум — или доктор Колбасов — или силы природы — вдруг все они вместе явили чудо? Что мы знаем о себе и о возможностях человека?

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — сказал Татарников, и сказал он это своим обычным голосом, немного насмешливо, спокойно.

— И болей нет? — недоуменно спросил Бланк. А вдруг это тайские целители постарались? — И кризис, говорят, тоже кончился.

— Разве?

— В редакции сказали. Все поправилось. Меня уволили, — добавил Бланк.

— Наконец-то. — Татарников не выразил сочувствия.

— Уволили. Кризис кончился, ты выздоравливаешь, а меня уволили. Начнем новую жизнь.

— Ремиссия, — сказал Татарников спокойно. — Домой приехал, полегчало. И в мире так же точно. Помнишь тридцать восьмой год? Осенью тридцать восьмого, после Мюнхена, многим казалось, что им подарили новую жизнь. Говорят, в Париже второй раз зацвели каштаны.

— Думаешь, все вернется?

— А что изменилось, Саша? Финансовый капитализм изменил свою природу? Богатые стали добрее?

— Но ведь боли прошли?

— Совсем без болей нельзя, — рассудительно сказал Татарников, — у всякого человека что-нибудь болит. У меня живот, у тебя совесть. Болит совесть, Саша?

— Ты помнишь тот разговор?

— Разобрался?

— Как разобраться?

— Веди себя честно, — сказал Татарников. — На всех сразу не женишься.

— Кому помочь, я должен выбрать, кому помочь.

— Помогай слабейшему.

— Но если оба слабые, — и он представил себе пожилую женщину, одну в доме, беззащитную перед миром.

— Не оставляй никого. Никогда не оставляй никого.

— Как? Как? — Хорошо тебе говорить, думал Бланк, лежишь тут умирающий и спросить с тебя невозможно. — Как всем помогать?

— Пока не помрешь, — сказал Татарников.

— Скажи, — не удержался Бланк, — а смерть, это что — одиночество? Вот говорят, что человек остается совсем один, когда умирает. Когда умираешь, уже никому не поможешь? Так ведь?

— Нет, это не одиночество, — сказал Татарников. — Я уже был там и кого-то видел. Тени, — сказал он, — длинные тени. Там много народа. Больше, чем здесь. Ты не один. Ты растворяешься во всех других, — добавил он непонятно.

— Я не понимаю.

— Я и сам не понимаю. Просто так есть. Вот и все. Растворяешься во всех других, это и есть смерть.

Бланк не удержался и сказал:

— Ты знаешь, Рихтер умер.

Старик философ Соломон Рихтер был другом Татарникова — хотя виделись ученые редко: последние годы Рихтер болел и не выходил из дома, да и Сергей Ильич был не особенно здоров. В отношении больных никогда не знаешь, какой тактики придерживаться: говорить ли им о болезнях и смертях других людей, или нет. Бланк не хотел говорить Татарникову о смерти друга, но вдруг подумал, что умирающий, скорее всего, смотрит на это событие философски. Может быть, известие о чужой смерти примиряет со своей собственной.

— Попал в больницу одновременно с тобой, — продолжил рассказ Бланк.