Они вышли на улицу, и К. постарался представить себе глубокий снег и трескучий мороз, но сейчас, около полудня, потеплело и солнце уже начало превращать дороги в черное месиво из земли, камней и темного растекающегося льда.

— Черный снег, — сказал К., — такое бывает только во сне.

— А тогда всюду было белым-бело, — отозвалась Фрида, — и никакой это был не сон.

— Не сон, — повторил К. и подумал о белых склонах гор, которые оставил на дороге позади, когда шел в эту Деревню: безымянные горные склоны, и заснеженные равнины, и зимний лес, погруженный в молчание, и холмы, протянувшиеся в безмолвную даль, и он сам посреди равнины — темная, маленькая, потерянная тень. Вспомнилась история, которую он прочел когда-то давно: некий человек на могиле возлюбленной, его постепенно заметает снегом, и, замерзая, он чувствует, как в его груди становится тепло. Неукротимое одиночество снега всегда повергало К. в смятение. Он не любил снег — он им восхищался, словно из всех природных явлений снег — самое неукротимое и в то же время самое нежное. Снег был чем-то особенным и как явление — в силу своей природы, и как ощущение — для наблюдателя. Он превращает стремительно летящие тени птиц в голубоватые волны, а надежду — в хрупкое строение. Он придает неподражаемый блеск утру и возвышает полдень, выделяя его как особенную вершину дня. Снег — торжество одиночества, триумф потерянности. Может быть, К. его любит, и если он, как говорят, действительно был тем самым землемером К., то он прекрасно понимает, по какой причине не пустил тогда помощников в дом, не позволил им вернуться с холода в теплую комнату, а равнодушно бросил замерзать в снегу, не вняв их просьбам. Он и сам был на пути в снег.

— Тебе следовало тогда думать о снеге, а не о помощниках, — сказал он Фриде. — Это здесь мы проводили ночи? — спросил он затем.

— Иногда, — ответила она.

— Ну так заночуем здесь снова. Сегодня ляжем спать в гимнастическом зале и во сне увидим снег. — Он обернулся к Учительнице: — Кошку вам лучше забрать к себе.

— Кошка умерла. Бедное животное не вынесло ужасов той ночи.

Они сидели на полу, при свете жалкой керосиновой лампы, и каждый пытался скрыть смущение, нанизывая слово за словом. Деревенские ушли из школы, помощники и Учитель с Учительницей тоже.

Они говорили о том, какие одеяла были здесь тогда, где, на каком расстоянии от них спали помощники, и о том, что их отношения, безусловно, ни к чему не могли привести, потому что интимность постоянно нарушалась кем-то третьим или даже четвертым; они говорили и говорили, несмотря на то что все уже было сказано.

Наконец после множества уклончивых и неточных фраз К. счел, что Фрида теперь, пожалуй, готова ответить на вопрос, почему они с ней расстались.

— Меня об этом спрашиваешь! — вздохнула она. - Хочешь, чтобы я об этом говорила! — Однако, запинаясь и умолкая, она рассказала, что К. все чаще уходил, надолго оставляя ее одну в школе, что она посылала следить за ним Иеремию, и тот, вернувшись, докладывал, что К. опять ходил к Варнаве и его сестрам, пробирался в их дом тайными дорожками, надеясь, конечно же, обмануть ее, и Фрида становилась все печальнее, все боязливей, слабела, грустила. Покинутая и обманутая К., она сошлась с Иеремией и снова поселилась в своей маленькой комнатке в «Господском дворе».