Девушка безразлично кивнула.

— Ясно, — сказала она. — Иногда она сюда заходит. Не то чтобы постоянно. Просто заходит иногда.

— Где она живет?

— Не знаю, — сказала девушка.

— Где? — спросил Рейнхарт. — Десять долларов.

Девушка поглядела на него с изумлением.

— Нет, правда, — сказала она. — Я не знаю, где она живет. А зачем она тебе понадобилась?

— Для тепла, — сказал Рейнхарт.

Девушка посмотрела на него и засмеялась, истолковав это по-своему.

— Для тепла, — повторила она. — А ты что, тебе холодно? И все?

— Именно, — сказал Рейнхарт. — И все.

— Хочешь выпить? — сказала девушка. — Будет тепло.

— Верно, — сказал Рейнхарт. — Давай выпьем.

Бармен снова налил им и похлопал по стойке, напоминая о деньгах. Рейнхарт положил на стойку пять долларов.

— Что будешь слушать? — спросила девушка, сгребая в горсть сдачу. — Тебе нравится «Иди, не беги»? — Она подбежала к музыкальному автомату и накормила его четвертаками.

— Этой нет, — сообщила она, вернувшись. — Пусть будут мамбы — не одна, а много. Мамбо! — объявила она, и мамбо загремело пронзительными печальными трубами. — Потанцуем?

— Чакона, — сказал Рейнхарт.

— Чакона? — сказала девушка. — Я же не Чакона. Да ты ведь не знаешь! Откуда я? — пристала она к нему. — Откуда?

Рейнхарт допил виски.

— Откуда? — сказал он. — Ну-ка, скажи.

— А! — сказала девушка. — Ни-ка-ра-гу-а! Что, съел? Ни-ка-ра-гу-а.

— Да, — сказал Рейнхарт. — Чудесное место.

Девушка засмеялась:

— А хочешь, я скажу это еще? Ты же хотел, чтобы я сказала «Никарагуа». Тебе понравилось. Ты угости меня, а я тебе два раза скажу «Никарагуа».

— Ты скажи мне два раза «Никарагуа». А я покажу тебе фокус.

— Какой фокус? Ни-ка-ра-гу-а, — сказала она, строя глазки над стаканом. — Ни-ка-ра-гу-а.

— Обалдеть, — сказал Рейнхарт.

Он встал, на миг увидел себя в дверном зеркале и повернулся к девушке:

— Фокус вот какой: я засуну руку себе в глотку, крепко ухвачу внутренности и буду тащить их наружу, пока не вывернусь наизнанку. Мне такой фокус ничего не стоит сделать, потому что я из тех, кто углублен в себя.

— Я отойду, — сказала девушка. — Ты что, шутишь?

— Нет-нет, — заверил ее Рейнхарт. — Бывают же гуттаперчевые люди; может быть, у тебя дома в Никарагуа есть гуттаперчевый двоюродный брат, а может, у кого-нибудь из твоих братьев — шесть пальцев. Только и всего. Углублен в себя. Нравственно, социально, политически, гуманистически, трагически, исторически, космически, пасторально углублен в себя. И чтобы уснуть, я выворачиваюсь наизнанку.

Девушка смотрела на него с опаской. Он положил руку ей на плечо.

— А когда я полностью вывернусь, милая, то расплывусь у твоих ног серой дурно пахнущей пленкой — эктоплазмой, по виду и по консистенции схожей со старым камамбером. Поняла? Я сделаю это для тебя, потому что ты так красиво произносишь название своей родины… В центре этой эктоплазмы обрати внимание на большое количество тоски дерьмового оттенка.