— Да, но мне частенько достается от отца и тетушки за это пристрастие… Они считают, что девушке не пристало увлекаться такими крепкими напитками.

Я окинула брата внимательным взглядом. Нет, вроде бы рукав не оттопыривался, стало быть, он не успел плеснуть в чашку чего-нибудь горячительного, а то с него станется… Хотя у него и под полой фляжка имеется, и под штаниной, мне ли не знать.

— А вы знаете, что изначально кишр — это вовсе не горький напиток из зерен? — спросил он.

— Да что вы?

— Да-да, сперва его готовили из высушенной мякоти и кожуры плода, — пояснил брат. — Их можно заваривать, как чай, получается очень приятный тонизирующий напиток — сейчас его называют белым джаманским кишром. Мы его тоже производим — у нас безотходное производство. Но здесь он распространения не получил, тут больше любят дзейлини всех сортов.

— Ну а название прижилось, поэтому появился и черный кишр, из обжаренных зерен, — добавила я.

— А какой кишр вы предпочитаете? — спросил он. — Говорят, по пристрастиям многое можно понять о человеке, нэсс.

— Черный, — застенчиво ответила она. — То есть из зерен.

— Неужто? Но, быть может, со специями? Щепотка перца придает кишру невероятную остроту.

— Н-нет, просто черный, возможно, с малой толикой сахара…

— Как необычно для юной девушки! — воскликнул Лисс. — Я полагал, такие особы любят сладость меда, нежный вкус сливок, тонкий аромат иаванского ореха… А вот истинную горечь кишра предпочитают люди постарше, ибо знают — жизнь такова же на вкус, как ничем не приправленный напиток!

— Но за привкусом меда или орехового настоя теряется истинный аромат…

— О да! — сказала я, подняв глаза от рукописи. — Аромат у необжаренных зерен настоящего джаманского кишра непередаваемый. Видите ли, нэсс, чтобы они достигли поистине насыщенного вкуса, их пропускают через желудок алефанта.

— Что?..

— Плоды кишра скармливают алефанту, — повторил Лисс, явно наслаждаясь спектаклем. — Ну, может, слышали: животное такое, очень большое, с хоботом? Ну вот. Пищи ему нужно много, так что несколько тачек кишра он съедает запросто. Ну а потом работники выгребают то, что он… гм… произвел, выбирают и промывают зерна, сушат…

— Именно поэтому джаманский кишр настолько дорог, — добавила я. — Такая работа небезопасна. Помнишь, в позапрошлом году у нас на плантации один бедолага погиб?

— А ему говорили — не стой под хвостом! Еще бы, когда на тебя валится целая телега… м-м-м… удобрения, немудрено шею сломать. Но оно того стоит, — мечтательно произнес Лисс и спросил: — Еще чашечку?

Девушка побледнела и ответила:

— Нет, благодарю.

Ужин доконал ее: я приказала Адите нарядиться еще пышнее и подать национальные кушанья, а это, мягко говоря, на любителя. Бедная гостья смотрела на нас с Лиссом, как на людоедов, хотя, клянусь, мы пользовались столовыми приборами и не рвали мясо зубами!

— Доброй ночи, — сказала она, ретируясь, а мы переглянулись.

— Дурочка, — вынес вердикт Лисс и потянулся. — Если бы я был на ее месте и услышал о джаманской плантации, я бы этого кишра два кувшина выпил, но с места не двинулся. Подумаешь… Методы обработки и похуже бывают!

— Бедняжка слишком впечатлительна для нашей семейки, — кивнула я.