— Какие именно?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Только не рассказывай матери. Это лишь растревожит ее. С некоторых пор я начал подозревать, что в стране действуют подрывные силы. Во всем мире есть люди, намеревающиеся свергнуть монархию, а вместе с нею и церковь. Другими словами, они замышляют революцию. Где бы эти люди могли начать свою кампанию? Конечно, в самом слабом месте. Это Франция. В течение многих лет она страдала от бездарного правления; в стране царит несправедливость; монархия позволила себе быть эгоистичной; народ обеднел; некоторые и в самом деле близки к голоду. Как видишь, Франция представляет для этих людей благодатную почву, в которую они бросают семена революции.

— И вы полагаете, что этот мужчина…

— Он один из многих. Очень скоро… возможно, это происходит уже в данный момент… люди, слушающие его, будут доведены до ярости. Бог знает, на что они могут решиться. Они пойдут громить лавки… разворовывать вещи… и они будут убивать всех, кто попытается остановить их.

— Как я рада, что нам удалось убежать.

— Ах, Лотти, я чувствую, что Франции предстоят тяжелые времена, если мы не сумеем остановить эти беспорядки. У нас есть новый король; у нас есть хороший министр Тюрго; будут и другие. У нас есть шанс… если только эти люди позволят нам его использовать.

В замок мы возвращались погруженные в тяжелые размышления.

Еще до конца дня мы узнали о том, что события на городской площади были началом беспорядков. Арман приехал к вечеру и сообщил, что на реке толпа атаковала лодки с зерном. Мешки разрезали, а зерно выбросили в реку.

Мой отец был в бешенстве.

— Уж, конечно, это не дело рук голодных, — возмутился он. — Я все более и более убежден в том, что это попытка организованной революции.

Арман рвался расправиться с бунтовщиками, но отец удержал его.

— Если эти люди добьются своего, произойдет кровопролитие, — сказал граф. — Это дело короля и его министров.

Сказать было легче, чем сделать. Эти события были началом того, что позже назвали «мучной войной».

Беспорядки начались одновременно в нескольких местах, и это подтверждало предположения о заранее организованных действиях. Были разбиты и разграблены лавки с продовольствием, во время этих событий погибло несколько человек.

Мать сказала, что я должна оставаться с ними, пока все не успокоится, но я была озабочена тем, что сейчас может происходить в Турвиле, а мысль, что моему сыну может грозить опасность, ужасала меня. Я собиралась немедленно уехать, но отец не желал и слышать об этом.

— В провинции не будет таких беспорядков, как в Париже или Версале, успокаивал он меня. — Не думаю, что это затянется надолго. Тюрго и Морпа знают, как разделаться с этими агитаторами.

Я представила себе юных короля и королеву, только что взошедших на престол, и толпу возбужденных людей, противостоящую им. Толпа — это страшная, бездумная, нерассуждающая сила, настроенная на разрушение, ослепленная завистью, — уверена, является самым страшным из семи смертных грехов, так как именно она рождает все остальные.

Отец считал своим долгом отправиться в Версаль, но мать уговорила его не ехать. И когда я узнала, что толпа направилась ко дворцу, размахивая по пути кусками заплесневевшего хлеба, требуя, резко снизить цены на продукты питания, угрожая в противном случае сжечь дворец, я обрадовалась, что он послушался ее.

Мы ничего не могли поделать. Мой отец пребывал а мрачном настроении. Он эти события предвидел. Он говорил:

— Мы, конечно, обязаны улучшить условия жизни бедняков, это правда, но это не выход. Мы должны отыскать людей, подстрекающих честных тружеников на бунт против их короля и парламента, против закона и порядка.