|
Кроме того, ты как раз рядом, и мой хлыст у тебя в руках. Ты умеешь с ним обращаться? – Думаю, что да, демуазель, – ничуть не изменившимся голосом ответила Четверочка. – Мое детство прошло на ферме, где я ездила верхом на муле. – Вот и прекрасно, – заявила Хисвет, – жди моих указаний. Поскольку Троечка, услышав такие речи, стала невольно пятиться назад, Хисвет схватила ее за ворот платья и намотала его на кулак так, что костяшки пальцев буквально впились несчастной в горло. – Слушай, – зашипела она, – если ты хоть на шаг сдвинешься с места или хотя бы на волос согнешь колени, я прикажу отцу наложить на тебя заклятие, и не такое пустяковое, как на Фрикс, которая всего лишь должна была трижды спасти мою жизнь с риском для своей. Выпрями колени немедленно! Троечка повиновалась. Однажды она видела, как старый Хисвин одним лишь взглядом заставил не угодившего ему повара варвара биться в конвульсиях, так что тот умер у его ног, корчась и изрыгая зеленую пену. Хисвет ослабила хватку и, задумавшись, нахмурила лоб. Потом лицо ее озарилось улыбкой. Она воскликнула: – Придумала! Четверочка, будешь наносить удар после каждой очередной капли, упавшей из часов. В промежутках – жди, не увлекайся. Начнешь с третьей капли после этой. Я скажу когда, так что ты сможешь приготовиться. Ее рука у ворота платья горничной пришла в движение, расстегивая пуговицы. Часы уронили каплю, звук падения которой оказался неожиданно громким. Хисвет воскликнула: – Приготовься! Тишина стала особенно напряженной. Груди темноволосой горничной, хотя и свисали, были столь же упругими и аккуратными, как у блондинки, только соски побольше и поярче, цвета только что вычищенной меди. Хисвет немного поиграла с ними. – Сколько ударов? – тихо, но до ужаса деловито спросила Четверка. – Всего? – Тес, я еще не решила. Тебе тоже должно понравиться. И, судя по тому, как поднялись и затвердели твои соски, тебе и впрямь нравится, хотя ты и прикидываешься напуганной. Даже кожа вокруг них мурашками пошла. А когда я ласкаю твои титьки, ты должна вздыхать и постанывать от удовольствия. Еще одна капля упала в чашу. – Раз! – воскликнула Хисвет, затем предупредила Тройку: – Опять сгибаешь ноги. – Оторвавшись от грудей девушки, она вытянула руки и толкнула ее коленки наружу. Мышелов бросил из своего укрытия взгляд на круги, расходившиеся по воде от упавшей капли. Ему вдруг подумалось, что вряд ли он случайно оказался в таком удобном месте, откуда все видно как на ладони, и от этой мысли ему стало не по себе. Неужели это дело рук Хисвет? Догадалась, что это он, или кто то другой из ее бывших тайно следит за ней? Может быть, она затеяла все это с целью заставить его потерять бдительность? «Нет, – сказал он себе, – я сам все усложняю. Это просто видение – из тех, что посылаются в усладу погребенным заживо в их последние минуты, если они, конечно, не окажутся такими же живучими и изобретательными, как я». Он не сводил глаз с обнаженной Четверки, которая, пританцовывая от возбуждения, так что ее маленькие упругие груди прыгали, выбирала позицию вблизи дрожащего от страха и напряжения зада Тройки, на глазок прикидывая наиболее подходящее для замаха хлыстом расстояние. Девушка вся раскраснелась, и, можно поспорить, вовсе не от смущения. Плюх – снова сказали водяные часы. – Два! – отозвалась Хисвет. Она положила ладонь на шею Тройки и, притянув к себе ее красное от натуги лицо так, что между ними осталось расстояние не шире ладони, скороговоркой произнесла: – Сейчас мы снова поцелуемся: тебе это поможет перенести боль, а я почувствую, как боль входит в тебя. Не сгибай колени. – С этими словами она притянула лицо девушки еще ближе к своему и впилась ртом в ее губы. |
