— Боюсь, что я разучился смеяться, — мрачно заметил он. — И это — твоя заслуга. И сколько ты там пробыла, в этом заведении?

— Наверное, лет до пятнадцати. Или около того. Видишь ли, я ведь и дня своего рождения точно не знала. Ни имени, ни дня рождения. Так что день рождения мне тоже себе пришлось выдумать. Я выбрала День святого Валентина, потому что это такой красивый праздник. Но через какое-то время мне это надоело, и я вообще перестала отмечать этот день.

Он глядел на нее, не произнося ни слова.

Она изможденно вздохнула и, снова набрав в легкие воздуха, продолжала:

— В общем, в пятнадцать лет я оттуда сбежала. Они обвинили меня в воровстве и побили. Так уже и раньше бывало. Но в тринадцать лет мне ничего больше не оставалось, как терпеть их побои, а в пятнадцать я решила, что хватит. Однажды ночью я перелезла через стену. Кое-кто из девочек мне помог, но у них не хватило смелости бежать вместе со мной. — И тут она с какой-то странной, задумчивой отстраненностью, словно речь шла о ком-то другом, добавила: — Одно, по крайней мере, могу сказать точно: трусихой я никогда не была.

— Трусихой ты никогда не была, — согласился он, не видя в этом особого повода радоваться.

— Это было в Пенсильвании, — продолжала она. — Стоял дикий холод. Я помню, как несколько часов плелась вдоль обочины, пока меня не подобрал ломовой извозчик.

— Так ты с севера? — удивился он. — Не знал. По твоей речи не скажешь.

— С севера, с юга. — Она передернула плечами. — Какая разница? Я говорю так, как говорят там, где я нахожусь.

Но всегда неправду, подумалось ему, всегда ложь.

— Я добралась до Филадельфии. Меня подобрала одна старуха — старая ведьма. Она нашла меня, когда я уже просто с ног валилась от усталости. Сначала я решила, что она добрая. Она накормила меня, дала мне несколько дней отдохнуть, а потом одела меня в детскую одежду — я была тогда совсем худенькая, — и мы вместе пошли по магазинам. — «Смотри, что я делаю», — сказала она и показала, как можно незаметно таскать товар с прилавка. От нее я в конце концов тоже сбежала.

— Но прежде ты и сама этим промышляла. — Он вперил в нее пристальный взгляд, чтобы посмотреть, не вызовет ли у нее ответ затруднений.

Ей даже не понадобилось переводить дыхание.

— Но прежде я и сама этим промышляла. Иначе она меня не стала бы кормить.

— А потом что было?

— Я кое-где работала, девочкой на побегушках, мыла полы, в булочной работала, хлеб помогала печь, однажды как-то в прачечной помогала. Мне чаще приходилось спать под открытым небом, чем под крышей. — Она на мгновение отвернула голову, и шея ее вытянулась в тугую линию. — Много еще чего было, всего не упомнишь. Да я и не хочу вспоминать.

Она, наверное, торговала собой на улице, подумал он, и при этой мысли у него защемило сердце, словно было о ком беспокоиться.

Она как будто каким-то сверхъестественным чутьем угадала, что у него на уме.

— Мне оставался только один путь, но я по нему не пошла.

Он готов был поклясться, что она опять лжет, но сердце его радостно встрепенулось.

— Однажды ночью я в ужасе сбежала от одной женщины, которая уговорила меня зайти к ней в дом на чашку чаю.

— Похвально, — сухо произнес он.

— Да, но тогда хвалить меня надо не за добродетель, — возразила она в неожиданном порыве искренности, — а скорее за извращенность. В то время я ненавидела всех и каждого за то, что со мной происходило: и мужчин, и женщин, и детей.