В час дня начинался обеденный перерыв. Наступала релаксация (тогда этого слова еще не знали), и все отправлялись на самый верхний этаж с пристройкой и просторной террасой. Польша становилась страной всеобщей скуки, и никто, кроме молодых, которые хотели сделать партийную карьеру, на работе особо себя не утруждал. И я тоже. Прерваться и подкрепиться — это грело мне душу, я еще помнил минувший голодный год. Однажды за обедом, когда я наслаждался блаженным ощущением сытости, люди повскакали из-за столов и побежали на террасу. Оказывается, какой-то молодой человек по неизвестным причинам вышел на террасу чуть раньше — и исчез. Через минуту его обнаружили мертвым. Он лежал внизу на асфальте. Как известно, наше здание было тогда одним из самых высоких в Кракове. Вскоре выходить на террасу запретили. Прочитать об этом происшествии нельзя было ни в «Дзеннике», ни в любой другой газете. Городская хроника давно уже перестала помещать подобную информацию — как якобы нарушающую общественное спокойствие.

По определенному графику я заступал на ночное дежурство в типографии. Ни молодость, ни отсутствие опыта от этого не освобождали. Следовало вычитать весь номер, буква за буквой, от доски до доски, и расписаться в том, что я его прочитал. С этим не шутили. Ходили смутные слухи о том, что некоторые, подписав номер, бесследно исчезали. Много времени проходило, пока они снова появлялись, а иные не появлялись уже никогда. Все знали, что на площади Свободы находится Управление общественной безопасности, но никто не говорил об этом вслух. Газеты также подлежали тайному надзору, проверялась каждая буква. Если обнаруживалась ошибка, за последствия отвечал дежурный. Журналисты потихоньку рассказывали друг другу, как в речи самого Сталина в слове «страной» обнаружилась злостная ошибка и назавтра подписавший номер редактор пропал без вести. За такую ошибку сажали, по меньшей мере, как за саботаж, а то и за что-нибудь посерьезней.

Дни проходили однообразно, без особых эмоций, если страх перед ночными дежурствами не считать сильным переживанием. Журналистика оказалась такой же бюрократической рутиной, как всё вокруг. От скуки я начал читать. Скрытно, конечно, то есть в туалете. Туалет служил не только местом для тайных нападок на начальство, как в случае с М.Г., но и нелегальной читальней. Я проводил там немало минут, на всякий случай время от времени спуская воду. Помню, в туалете я прочитал все греческие трагедии, которые брал у Хердегена.

Получив должность в «Дзеннике польском», я снова перебрался на Пражновского, к тому времени переименованную в Мархлевского. В Польше установили порядок, при котором нельзя было жить неизвестно где, да это было и невозможно. В любую минуту власть могла распорядиться местом проживания гражданина по-своему, то есть она распоряжалась и мною, и — по мере того как укреплялись мои правильные взгляды — я позволял собой распоряжаться все более охотно. Я был замечен властью, и вскоре после Нового года меня вызвал главный редактор. Мне сообщили, что я повышен в должности и являюсь теперь репортером по всему Краковскому и даже по Жешувскому воеводству. Моя новая обязанность — выезжать на несколько дней то в один, то в другой район и «поставлять вести с мест». «Вести с мест» — это был новый девиз, который в то время взяли на вооружение все газеты.

Честно говоря, я не очень-то радовался этому повышению.