В своем гостиничном номере Пенелопа взяла из бара-холодильника жестянку кока-колы. Она терпеть не могла кока-колу, но это был любимый напиток ее малыша. Открыв банку, она отпила большой глоток и прошептала: «С днем рождения тебя, мой маленький. Твоя плохая мама тебя поздравляет и очень-очень любит».

Профессор робко протянул руку и накрыл ладонью ее пальцы.

– Лука понял, что ты хотела ему сказать. Я уверен, что это пошло ему на пользу.

– Сеньор Бриганти, я росла у вас на глазах. Какой я была в детстве? – вдруг спросила старика Пенелопа.

– Такой же, как твои дети. Молчаливой, задумчивой, упрямой бунтаркой. Мне ты запомнилась такой. У тебя бывали проблески большого веселья. Я слышал, как ты распевала во все горло у себя в саду. И еще ты была очень любопытна. Но ты не производила впечатления счастливого ребенка. Как-то раз я подарил тебе блокнот, чтобы ты записывала свои мысли, помнишь, девочка моя?

– Представляете, я недавно его нашла. Он был спрятан в шкафу у бабушки вместе с другими трогательными вещами. Между прочим, там лежало и брачное свидетельство моей матери, – вполголоса проговорила Пенелопа.

Профессор молчал.

– Вы ведь помните мою мать еще маленькой. Какой она была? – продолжала Пенелопа, следуя за ходом своих мыслей.

– Ирена столкнулась с большой помехой в своем развитии. Кажется, в спорте это называется «гандикап». Напрасно люди считают, что красота всегда дает преимущество. Иногда она создает огромные трудности. В юности все восхищались твоей матерью, и в конце концов она поверила, что красота – ее главное достояние, козырная карта, на которую только и можно делать ставку. Не будь к ней чересчур сурова. И к себе тоже, – рассудительно заметил старый профессор.

– Я наделала множество глупостей и обвиняю в этом свою мать. Мои дети винят меня за то, что чувствуют себя несчастными, хотя и не говорят вслух. Эта история стара, как мир, – задумчиво проговорила Пенелопа. – А ведь моя нынешняя жизнь в точности такая же, какой она была в детстве: краткие проблески веселья и много печали. Наверное, всегда так будет. Моя мать в этом отношении счастливее меня.

– Как знать!

– Она сосредоточена на себе. Все остальное скатывается с нее как с гуся вода. Ее участие в жизни других сводится к сплетням, ей никто по-настоящему не дорог и не нужен, – Пенелопа говорила с убежденностью человека, выражающего давно обдуманное, даже выстраданное мнение.

– Может быть, это всего лишь способ самозащиты? И вообще, лишь ей одной известно, что она чувствует на самом деле.

– Однажды, еще в детстве, я застала ее в слезах. Она сказала, что плачет из-за меня, потому что я ее не люблю. Я тогда повела себя, как упрямая и злая дура. А на самом деле я ее обожала, я восхищалась ею. Она всегда была для меня недостижимым образцом. У нее никогда даже домработницы не было! Она все делала сама, но с таким видом, будто она знатная дама, понятия не имеющая о презренных мелочах повседневного быта. Я так и не смогла стать такой, как она. Я ворчливая, раздражительная неудачница, вечно попадающая впросак. Вылитый портрет бабушки Диомиры.

Профессор улыбнулся. В этот момент появился официант из ресторана и поставил на стол кипящий кофейник, чашки и сахарницу. Потом убрал посуду. А в саду у Пенелопы вновь зазвучали голоса рабочих.

– Должен тебе сказать, – вновь заговорил профессор, – что я тоже иногда бывал слишком строг со студентами, которых больше всего любил. Именно поэтому я старался быть требовательным к ним. Потом они сами благодарили меня за это, – объяснил он, стараясь ее утешить.

– Вот и я того же желаю своим детям. И Андреа тоже.