Никогда не прятался за чужие спины, не обижал своих. Тогда я летал не меньше других, на то я и был комэска. А что не сбил никого – так ни я сам и никто другой мне это в упрек не ставили. Не всем быть такими талантами, как ты, с твоей коллекцией. И не стесняйся, это уже кокетство.

– Я и не стесняюсь.

– И правильно. Я тебе завидую, но по-хорошему. И благодарен тебе, как каждый нормальный человек в нашей кровью умывшейся стране… Может, у кого-то, кого ты завалил, и мой братишка был записан…

– Может, и мой тоже. Старший. С сорок первого. А твоего?..

– Моего с сорок второго нет… Ты уже тогда воевал, а меня все держали инструктором в запасном. Я – рапорт, а его – в корзину, и так раз тридцать. Но потом уж я отыгрался, за все, как мог… И за братика, и за мамку…

Тугой, неподвижной воздушной пробкой у Олега перехватило горло. Командира их полка он знал уже немалый срок, но никогда еще не слышал от него ничего, сказанного с таким глубоким, не смытым временем горем. «Братика», «мамку». Как почти у каждого советского человека, у него страшно проредило семью. Бомбежками, обстрелами, голодом и «лагерями смерти» для семей комсостава – всем тем, что составляет понятие «война XX века». Его дернуло шагнуть вперед, дотронуться до плеча, поделиться своим собственным, но он сдержался. Мужчине это не стыдно, но подошедший бы для такого момент прошел за секунду. Распрямившись и шумно сглотнув, майор вновь превратился в того, за кого его принимали: в уверенного в себе, хищного, умелого и злого воздушного бойца и отличного командира. В «рекса», если говорить по-русски.

– Давай, – коротко скомандовал майор, указывая Олегу на стул и вытягивая из лежащего на столешнице планшета стопку уже неплохо проработанных карт. Из нагрудного кармана френча он вынул картонный прямоугольник размером с половинку открытого письма, посмотрел сам и протянул своему штурману.

– Здесь все, и координаты, и время. Я пойду проведаю наших, у тебя есть минут пятнадцать или даже двадцать. И завтра – весь день. Когда вернусь, доложишь свои соображения по тому, как ты будешь действовать в качестве комэска-два. Мало полка для такого, мало, и машины старые… Но кто нам дивизию даст? А тридцать машин – это неплохо все-таки, хотя тридцать девять было бы лучше…

На последнюю фразу Олег уже сумел улыбнуться. Насколько он знал, в Корее воевали полки и по десятку машин, если вспоминать китайцев и корейцев. Сведенные потерями в ничто, они оставляли свою технику «соседям» и переформировывались в ожидании новой. Или расформировывались совсем – как произошло с полками 2-й и 18-й истребительных авиадивизий китайских ВВС. Техники, истребителей, непрерывным, но тонким потоком собираемых на аэродромах «второй линии», хватало не всем союзным частям. А боеготовых пилотов не хватало совсем, хотя почти полностью укомплектованные советскими инструкторами авиашколы в Китае гнали и гнали в Корею ускоренные военные выпуски. Но именно по этой причине они, советские летчики-истребители, здесь и находились.

Командир полка вышел из комнаты – с ее положенным по штату сейфом, картой на стене и часовым у двери. Олег уселся поудобнее и разложил документы перед собой на столе, явно бывшем когда-то ученической партой. Карты разных масштабов, с обозначенными на них позициями многочисленных зенитных батарей, схемы, список летного состава полка – каждая маленькая деталь, каждая отметка или фамилия имела колоссальное значение, способная сказаться на успехе предстоящих боев, но предугадать их ход было невозможно. Олег делал что мог – кадровый советский офицер, живущий свою вторую войну, он знал, что это никогда не будет оправданием, в том числе и для него самого.