– Десять минут, – произнес старший капитан. – Ребята готовы?

Он даже не обернулся посмотреть, поскольку знал, что приказ, отданный им в тот момент, когда американцы прекратили огонь, выполнен. Шея затекла, холод заставлял тело кричать, но Ю продолжал лежать, только иногда мягко поворачивая зеркальце из стороны в сторону. Солнце находилось с той стороны, куда были обращены его ноги, поэтому предательского взблеска можно было не опасаться.

– Еще минуту, – предупредил он, опустил ноющую, промерзшую как палка руку и покосился на капитана, взглядом показав ему, что делать. Собраться самому было недолго: откатиться в сторону, дав разведчикам убрать плащ-палатку, похрустеть суставами, осторожно покрутить шеей – как положено, сначала вперед-назад и в стороны, и только потом кругом в одну сторону, и в другую. Сочтя себя готовым, командир разведгруппы специального назначения подобрал из заботливо выкопанной в снегу ниши автомат, сел на корточки и, с трудом сдержав стон боли, тщательно пристроил его за спиной. Снова пододвинувшись к своему заместителю, он перевернулся на спину и, выудив из внутреннего кармана уже упрятанное туда зеркальце, взглянул в него напоследок. Вокруг стояла полная тишина, только где-то вдали чуть гуще обычного бухало разрывами и сухо постукивало выстрелами. «Нервничают», – сказал он сам себе, и тут же всем остальным, вслух:

– За мной…

Плавным движением выбравшись за невысокий снежный холмик, он, не торопясь, побежал. Не оборачиваясь, старший капитан чувствовал, как один за другим разведчики последовали его примеру, на ходу выстраиваясь в ровную цепочку, как гусеница текущую через заснеженное поле. Сзади кто-то тихонько вскрикнул, не сдержавшись. Бежать было больно – отчаянно, до судорог. Именно поэтому слышался позорный для разведчиков топот. Лишь метров через полтораста мышцы чуть согрелись, притупив остроту боли, и движение стало более бесшумным. Еще через триста метров Ю решился чуть увеличить темп.

Когда бежишь по чужой территории, дело отнюдь не в скорости, точнее – не только в ней. Нормальное движение человеческих тел, каким бы быстрым оно ни было, может совершенно не привлечь к себе внимания, если оно плавное. Бег резкими рывками: то быстрее, то медленнее, в этом отношении гораздо опаснее. Странно было так поступать: в основном ползти ночью и бежать днем; но так распорядилась обстановка, поэтому стесняться тут было нечего.

«Вправо двадцать», – указал он на бегу, и группа перестроилась «все вдруг», выгадав замыкающим то усилие, которое не было потрачено на сэкономленные метры. Мимо проплыл разбитый остов дома – мертвого, с торчащей из развалин печной трубой. Это была их страна, сожженная врагом, но от этого не переставшая быть родной, красивой даже теперь. За домом вниз уходила неглубокая ложбина, русло замерзшего ручья. Напитанная влагой почва смерзлась в камень, а снег в основном улавливали начавшие мелькать по сторонам деревья, поэтому бежать было достаточно легко. Более того, по крайней мере сам старший капитан Ю согрелся.

Бег – отличное времяпровождение для тех, кто понимает. Если бы не война, он бы вообще был в радость, а так – просто вызывал легкое чувство удовольствия. К сожалению, смешанное с напряженным предчувствием предстоящего боя, это удовольствие не имело никакого смысла. В последний для многих день жизни лучше делать что-то другое: быть с родителями, с детьми, с женами – разговаривать, целовать, любить. Но у многих разведчиков, бегущих сейчас за своим командиром через местность, когда-то известную, как община Конкчон провинции Канвондо, не было уже никого, кроме немногих боевых друзей, умудрившихся прожить достаточно долго, чтобы стать какой-то заменой семье.