– Вкус?

– Ну, это трудно перевести… – Ли помолчал. – Вкус, цвет, – это… Ведь не может же каждые двенадцать лет быть одно и то же. Поэтому по большому циклу считают – будет это год «воды» или «дерева». Или еще он может быть «металлическим», но это считается хорошо… В общем…

– Как ребенок, честное слово.

Алексей даже не подумал усмехнуться, хотя переводчик этого видеть все равно не мог. Хороший парень. Жалко, если он настолько остро предчувствует свою смерть. Подобно многим всерьез воевавшим людям его поколения, как такое бывает, Алексей знал. Даже на флоте, на катерах и надводных кораблях, на которых лейтенанту, потом старшему лейтенанту, а потом капитан-лейтенанту А.С. Вдовому приходилось воевать, он мог, при желании, припомнить пять-шесть случаев, когда похожие слова говорили люди, которые совершенно точно не были ни трусами, ни даже просто верующими. У человека в руке неожиданно разваливается на части любимый, подаренный умершим уже отцом помазок, он бледнеет лицом, перестает разговаривать с людьми, – и на следующий день единственная попавшая в отчаянно маневрирующий катер пулеметная очередь, выпущенная шальным «Мессершмиттом» приходится точно в рубку. У офицера с полной грудью наград вдруг «не идет в горло» стакан водки, и через день или два везучий экипаж не возвращается из боевого похода. Да. Такое бывает.

– Год змеи, год бегемота, год бешеного тюленя, мать его! – с раздражением сказал он. – Шуй-Сы, Му-Сы… Ну как дети! Штаны на лямках, пистолет на веревочке! Ты лучше наблюдение веди, если тебе заняться нечем. Матрос! Как тебя там, Хыкто! Ли, переведи ему! Второй раз в его секторе белым мигает. Какого черта он не смотрит никуда? Вынесет нас к маяку Коджиндындэ, или прямо к самому Охотындэ, или вообще на контркурс какому-нибудь «Толедо» – будете потом очень сильно удивляться, почему так получилось! Перестань ныть и займись делом – веди себя как…

Алексей осекся, осознав сгущение тени градусов на пятнадцать левее их курса – на пределе видимости, но уже в «его» секторе. Накаркал…

– Право руля, – быстро скомандовал он. Ли, прервавший скороговорку перевода, тут же отрепетовал команду.

Длинные, невероятно длинные секунды – и минный заградитель начал мягко катиться вправо. Давать полный ход Алексей не стал – больше одного узла это им не прибавит, а дизель при этом может взреветь буквально по-буйволиному, так что их услышат с мили.

– Так держать. Орудия на левый борт! К бою!

Снизу-спереди и, уже неслышимо, далеко позади зажужжало. Команда была передана по расчетам за секунды, и теперь матросы изо всех сил раскручивали маховики горизонтальной наводки, разворачивая тяжелые для ручного привода пушки.

Кистью левой руки Алексей вцепился в ветроотбойный козырек: никакой другой защиты на «Кёнсаи-Намдо» не имелось. Правой он продолжал удерживать бинокль, изо всех сил вглядываясь в размазанный морок силуэта. Если это миноносец, то им конец. Короткое получилось командование. И вооружение на минзаге почти такое же, какое было на «Тумане» и «Пассате» – североморских сторожевиках, каждый из которых принял свой неравный бой с германскими эсминцами, навсегда объяснив даже презирающим наш флот адмиралам «Кригсмарине», чего стоит честь советского моряка. К тому времени, когда в океан вышли «Советский Союз» с «Кронштадтом», распространенное мнение о том, что экипажи кораблей Советского Военно-Морского флота коллективно обгадятся от благоговения при виде британского или американского флага над какой-нибудь выведенной в войну из «специального резерва» лоханью в тысячу тонн, устарело окончательно.