«Маша, – кое-как выдавил он. – Марьяна…»

    Она покачала головой. С осуждением. Солнце лилось на неё и сквозь неё, причём с направления, с которого в данном конкретном коридоре ему не полагалось светить.

    «Ванечка, ну почему ты меня никак не отпустишь? – жалобно проговорила она. – Держишь меня и держишь, не даёшь на небо взлететь…»

    Вот когда явственная неправильность происходившего перешла из области смутных подозрений в разряд доказанных фактов. На своё счастье, даже во сне Кудеяр – то ли по свойству характера, то ли благодаря тренированной психике, – какая бы чертовщина ему ни снилась, неизменно рассуждал и действовал здраво.

    И он отнюдь не забыл, каким образом накануне злосчастного эксперимента Маша дала ему понять о своей беременности. Никаких предисловий типа «сядь и держись, я тебе что-то скажу» или кавалерийских атак под девизом «у нас будет малыш!». Она просто повадилась говорить о себе «мы». «Хватит НАС щекотать», «налей НАМ чайку»… Помнится, раза примерно со второго до Ивана дошло…

    Так вот – это видение-привидение, эта тварь, «косившая» под Марину, о самом главном даже не подозревала. То есть не она, те, кто её создал.

    «Сгинь!!! – взревел Иван, и правая рука вычертила в воздухе знак, которому его совершенно точно никто не учил. – Убирайся!..»

    Висевший перед ним образ утратил сходство с Мариной, моргнул вертикальными зрачками и исчез, рассыпавшись, точно картинка с неисправного видеомагнитофона, цветными квадратиками, а Скудин проснулся. Но за секунду до пробуждения успел всё же заметить, что коридор перед ним снова сделался таким, каким ему и полагалось быть, – выгоревшим, в покорёженной арматуре, выпирающей из простенков. По этому коридору вполне можно было двигаться дальше.

    – Надо с профессором посоветоваться, – вслух сказал Кудеяр, открывая в душевой кабинке воду похолоднее. Ноги слушались не вполне. – А может, с Виринеей? С Глебом?..

    Он твёрдо знал только одно. Если тебя так упорно не пускают куда-то, значит, на то есть основательная причина. И, стало быть, у него имелась ещё более основательная причина проломить этот запрет.

    Чего бы это ни стоило…

    Арахисовый «Москвич» завёлся не сразу. Лев Поликарпович успел впасть в лёгкий траур, вообразив себе начисто севший аккумулятор, но тут двигатель наконец дёрнулся, выдохнул ядовитую сизую тучу и деловито затрясся. Лев Поликарпович принайтовил к верхнему багажнику лыжи, устроил на заднем сиденье Кнопика и порулил на Пулковское шоссе соблюдать традицию. Вполне возможно – дурацкую.

    Он, правда, слышал серьёзное мнение, будто евреи («Не забыть следующий раз Иську спросить…») сохранились и выжили как народ не в последнюю очередь благодаря яростному сохранению традиций – тоже на посторонний взгляд достаточно странных, вроде непреложного соблюдения субботы… Вопрос состоял в том, было ли ему, Звягинцеву, по большому счёту что соблюдать? И зачем, ради кого?..

    Однако этот философский вопрос определённо был не из тех, которые стоит обдумывать за рулём, и Лев Поликарпович решительно отставил его.

    Движения транспорта по Московскому проспекту теперь не наблюдалось почти никакого, но чётная сторона оставалась незатронута, как будто здесь проходила незримая граница влияния. Вот и в доме Льва Поликарповича, что стоял на улице Победы, на углу возле одноимённого парка, жизнь продолжалась почти как прежде.